Читаем Огненная проповедь онлайн бесплатно

Я всегда думала, что меня заберут ночью, но шестеро всадников въехали на равнину, когда солнце стояло в зените. В разгар страды весь поселок вставал затемно и трудился до ночи. На отравленных землях, отведённых омегам, приличного урожая не вырастить. В прошлом сезоне ливни обнажили глубинный слой пепла, оставшийся после взрыва, поэтому корнеплоды дали совсем редкие и чахлые всходы. На всем поле картофель пророс вниз, а не вверх, и мы выкапывали сморщенные, испещренные глазками клубни глубоко в испорченной почве. Из-за этого погиб мальчишка — его засыпало. Яма была не так и велика, но глиняная стена обвалилась, и он не сумел выбраться. Я подумывала двинуться дальше, но неурожай случился повсеместно, а в голодные времена ни в одном поселении не привечают странников.

Поэтому я осталась на еще один суровый год. Вспоминались рассказы о большой засухе и неурожае, длившихся три года подряд. Я тогда была ребенком, но даже сейчас четко помнила мертвые костлявые туши домашней скотины, валявшиеся в пыльных полях. Засуха произошла более десяти лет назад. «Сейчас такое ни за что не повторится», — твердили мы, словно заклинание, как будто частые повторы способны сделать желаемое правдой.

Весной мы старательно выхаживали молодые побеги на пшеничных полях. А над уродившейся морковью — её налитым видом и длиной — вовсю хихикали подростки. Со своей деляночки я собрала полный мешок чеснока и отнесла на базар на руках, как ребенка. Всю весну я наблюдала, как крепнет и растет пшеница на общественных полях. За моим домишком головокружительно благоухала лаванда, привлекая пчел, а полки в кладовой ломились от припасов.

Они явились посреди жатвы. Сначала я их почуяла. Сказать по правде, я ощущала приближение беды уже несколько месяцев, но сейчас явственно почувствовала внезапную тревогу, которую не объяснить неясновидящим. Произошла неуловимая перемена: словно туча проплыла, заслоняя солнце, или ветер сменил направление. Я резко выпрямилась с серпом в руках и уставилась на юг. Когда с окраины донеслись первые крики, я уже бежала. Кричать стали ближе, и появились шестеро всадников. Остальные селяне тоже припустили прочь — альфы частенько совершали набеги на поселения омег, забирая все мало-мальски ценное. Но я-то знала, зачем они явились в этот раз. И знала, что удирать нет никакого смысла. Я опоздала на шесть месяцев, а ведь мать меня предупреждала.

И сейчас, поднырнув под забор и мчась к заваленной щебнем границе поселка, я понимала, что уже попалась.

Они даже не приостановились, чтобы меня поймать. Один из всадников просто подхватил меня на скаку, и земля ушла из-под ног. Он ударом кулака выбил серп и перекинул меня через седло лицом вниз. Попытки лягаться, казалось, только подстегнули лошадь. Меня подбрасывало; каждое движение животного мучительно отдавалось в ребрах и внутренностях, даже удар по запястью не был столь болезненным. Спину придерживала сильная рука, и я чувствовала, как сверху нависает всадник, наклонившись вперед и понукая лошадь. Свисая головой вниз, я открыла глаза, но тут же зажмурилась: замутило от мелькающих копыт и проносящейся перед носом земли.

Когда мы, вроде бы, немного замедлились, я вновь рискнула открыть глаза и тут же ощутила, как в спину упирается острие клинка.

— У нас приказ тебя не убивать, — вымолвил альфа, – и не лишать сознания — твой близнец не велел. Но это не значит, что мы будем колебаться, если вздумаешь артачиться. Рыпнешься, и я отрежу тебе палец. И поверь, мне даже не придется останавливаться. Ты поняла, Кассандра?

Я хотела сказать «да», но удалось только придушенно хрюкнуть. Мы продолжали путь. Из-за бесконечной тряски головой вниз меня дважды вырвало. Второй раз – на кожаный сапог похитителя. Хоть какое-то утешение. Чертыхнувшись, он остановил коня и поднял меня вертикально. Затем накинул на меня аркан, прижав руки к бокам. Сидя впереди, я почувствовала, как давление в голове отступило, а кровь хлынула обратно в тело.

Веревка больно врезалась в плоть, однако позволяла держаться прямо, поскольку всадник за моей спиной крепко удерживал путы. Так мы ехали весь день. К вечеру, когда сгустились сумерки, мы ненадолго остановились и спешились, чтобы перекусить. Один из конвоиров предложил мне хлеба, но я смогла лишь выпить несколько глотков теплой затхлой воды из фляги. Меня пересадили к другому всаднику, и теперь шею покалывала жесткая черная борода. Он натянул мне на голову мешок – как будто я могла что-то разглядеть в сплошной тьме!

Я почувствовала город издалека, задолго до того, как лошадиные подковы застучали по мощеной дороге. Через ткань мешка начали просвечивать мерцающие огни. Было ясно, что вокруг много людей, даже больше, чем в Хавене в ярмарочный день. Казалось, их тысячи. Дорога становилась круче, и копыта теперь цокали по брусчатке медленнее. Мы сделали короткий привал, и меня передали, точнее почти швырнули, в руки другому человеку. Он потащил меня, часто останавливаясь и ожидая, пока отомкнут очередной замок. Каждый раз, когда за моей спиной запирали дверь, скрип засовов звучал, будто очередной удар.

Наконец меня толкнули на что-то мягкое, за спиной лязгнул вынимаемый из ножен клинок, и не успела я вскрикнуть, как мои путы опали. Чужие руки завозились у горла и сорвали с головы мешок, задев нос грубой тканью.

Я оказалась на низком ложе в тесной комнатушке – клетке без единого окна. Тот, кто меня освободил, уже запирал за собой железную дверь. Тьму немного рассеивал дрожащий огонек свечи.

Я скорчилась, чувствуя во рту противный вкус пыли и рвоты, и только тогда позволила себе разрыдаться. Я оплакивала себя и своего близнеца, каким он стал.

Под утро мне приснился уже привычный кошмар о пламени, и я вскочила. Время шло, и мгновения пробуждения и осознания яви были единственной радостью в тесной темнице. Плохо освещенная комнатушка с изученными вдоль и поперек глухими стенами совершенно не походила на ужасный взрыв, являвшийся мне в снах.

Ни хроник, ни зарисовок взрыва не существовало. Какой смысл записывать или изображать то, что и так перед глазами? Даже сейчас, четыреста с лишним лет спустя, после того как взрыв уничтожил практически все, его можно разглядеть — раскуроченные скалы, выжженные долины и засыпанные пеплом русла рек. Везде, куда ни глянь. Зачем пересказывать историю, написанную прахом и костями, если ее может поведать сама земля?

Говорят, перед взрывом много вещали о пожаре, о конце света. Но последнюю проповедь прочел сам огонь, после него пророков не осталось. Большинство выживших потеряли зрение и слух. Другие остались в совершенном одиночестве, и их рассказы слышал только ветер. А если и находились собеседники, никто даже приблизительно не мог описать момент взрыва: новый неба и грохот, знаменующий конец всему. И мне, и очевидцам просто не хватило бы слов, чтобы передать случившееся. Катастрофа в одно мгновенье безвозвратно разделила время на До и После. Сейчас, через сотни лет После, не осталось ни свидетелей, ни свидетельств. Только ясновидящие вроде меня могли мельком увидеть взрыв за мгновение до пробуждения или в тот миг, когда смыкаешь веки, чтобы моргнуть: вспышка — и пылающий, словно бумага, горизонт.

Единственные сказания о взрыве сохранились в песнях. Когда я была ребенком, каждый год в селение приходил бродячий певец и пел былины о людях другой нации, которые из-за моря послали с неба бушующее пламя, о радиации и последующей Долгой зиме. Мне исполнилось лет восемь или девять, когда на ярмарке в Хавене мы с Заком впервые услышали песню седой как снег исполнительницы — на знакомый мотив, но с другими текстом.

Припев о Долгой зиме был тот же, но не прозвучало ни слова о других нациях. В каждом куплете описывалось только всепоглощающее пламя. Когда я дернула отца за руку и спросила, почему, он лишь пожал плечами и пояснил, что у песни множество вариантов. Да и какая разница? Если когда-то за морем и существовали другие страны, их там больше нет, потому что нет и моряков, чтобы о них рассказать. Появлявшиеся время от времени слухи о Далеком крае — стране далеко за морем — были такой же выдумкой, как и сплетни об Острове, где омеги жили свободными от гнета альф. Только заикнись о таком, и публичная порка гарантирована, а то и закончишь как тот омега, которого мы однажды видели за селением: беднягу распяли и держали под палящим солнцем, пока его язык не свесился изо рта чешуйчатой синей ящерицей. А два скучающих солдата Синедриона наблюдали за ним, время от времени пиная бедолагу, дабы убедиться, что тот жив.

— Больше никогда не спрашивай, — велел отец. — Ни о том, что было До, ни о другом месте, ни об острове. Те, кто жил До, задавали слишком много вопросов, слишком многим интересовались, и посмотри, к чему это привело. Сегодня мир такой, какой есть, и нам необходимо знать лишь, что с севера, запада и юга он окружен морем, а с востока — мертвыми землями. И неважно, откуда пришел взрыв. Значение имеет лишь то, что он случился. Все это дело давнее и такое же непостижимое, как и уничтоженное До, от которого остались только слухи, предания и реликты.

               * * * * *

В первые месяцы заключения нам время от времени дарили возможность увидеть небо. Раз в несколько недель узников выводили на крепостной вал, чтобы мы размялись и глотнули свежего воздуха. Обычно нас выводили по трое в сопровождении как минимум троих охранников, которые внимательно следили, чтобы мы держались подальше как друг от друга, так и от каменных зубцов стены, выходившей на раскинувшийся внизу город.

Что нельзя приближаться к другим заключенным и тем более пытаться заговорить я узнала на первой же прогулке. Сопровождая нас из камер, один из стражей постоянно раздраженно ворчал на отстававшую светловолосую женщину, которая прыгала на одной ноге.

— Не отбери вы мой костыль, я бы передвигалась быстрее, — заметила она.

Ее слова остались без ответа, и она закатила глаза, поглядывая в мою сторону. И хотя это была даже не улыбка, но я впервые после похищения ощутила хоть какое-то подобие теплоты. Когда мы выбрались на воздух, я попыталась украдкой приблизиться, чтобы шепнуть ей пару слов. Не успела я подойти и на три метра, как конвоир впечатал меня в стену так сильно, что на лопатках остались синяки от камней. Когда меня тащили обратно в камеру, охранник рявкнул мне в лицо, брызгая слюной:

— Не смей говорить с другими. Даже не смотри на них. Поняла?

Поскольку мои руки крепко держали за спиной, я не могла стереть плевок со щеки, и потому брезгливо поморщилась.

Женщину с прогулки я больше не встречала.

Где-то через месяц меня выпустили на вал в третий раз, ставший для всех узников последним. Я остановилась у двери, позволяя глазам привыкнуть к блеску солнечных лучей, отражавшихся от полированного камня. Справа лениво переговаривались двое охранников. Слева в шести метрах один конвоир, прислонившись к стене, наблюдал за мужчиной-омегой. Как я поняла, тот находился в камерах сохранения дольше меня. Его кожа, бывшая, вероятно, когда-то темной, превратилась в грязно-серую. Он нервно подергивал руками и двигал губами, словно они казались ему чужими, и постоянно ходил взад-вперед по небольшому каменистому участку, приволакивая вывернутую правую ногу. Несмотря на запрет разговаривать, я постоянно слышала его бормотание. Он считал: двести сорок семь, двести сорок восемь…

Многие провидцы рано или поздно впадали в безумие: таким как я годы предвидения выжигали мозг. Видения оказывались пламенем, а наш разум — фитилем. Тот человек не был провидцем, но неудивительно, что после долгого пребывания в камерах сохранения рассудок испарялся. И каковы шансы сохранить разум в четырех стенах, учитывая мой дар? Через год или два, может статься, и я стану отсчитывать шаги, уповая на то, что цифры смогут внести хоть какой-то порядок в помутненный разум.

Между мной и вышагивающим заключенным стояла еще одна узница — однорукая темноволосая женщина с безмятежным лицом. Мы уже во второй раз встречались на крепостном валу.

Приблизившись к стене насколько позволяли охранники, я разглядывала зубцы из песчаника и раздумывала, как бы мне заговорить или послать ей сигнал. Я не могла подойти к краю, чтобы оглядеть раскинувшийся внизу город. Горизонт ограничивала стена, за ней виднелись лишь холмы, казавшиеся с расстояния серыми. И тут я осознала, что больше не слышу счета. Когда я обернулась посмотреть, что изменилось, пожилой омега уже бросился на женщину и вцепился ей в горло. С единственной рукой та не смогла оказать достойного сопротивления. Не успела она и закричать. Охранники подбежали к ним в считанные секунды и оттащили нападавшего, но было уже слишком поздно.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть ее тела, упавшего лицом на каменные плиты с вывернутой под немыслимым углом шеей. Но провидице не отгородиться от мира, смежив веки. В моем содрогающемся разуме тут же отпечаталось, как в момент ее смерти в сотне метров над нами в форте опрокинулся на пол бокал, заливая красными струйками мраморный пол. Человек в бархатном пиджаке рухнул сначала на колени, затем, схватившись за горло, упал ничком и умер.

После этого нас перестали выпускать на вал. Иногда мне казалось, что я улавливаю, как кричит и бьется о стены безумный омега, но это был лишь глухой стук, пульсирующий в ночи. Действительно ли я его слышала или это был лишь морок?

В моей камере никогда не затухал свет: стеклянный шар под потолком постоянно излучал бледное сияние. Постоянно включенный, он источал навязчивое жужжание, до того низкое, что иной раз казалось, будто это всего лишь шум у меня в голове.

Первые недели я с раздражением ожидала, что шар вот-вот погаснет, и оставит меня в полной темноте. Но испускаемый им ровный холодный свет отличался от того, что давали свеча или керосиновая лампа. Лишь пару раз в месяц он начинал мигать и подрагивать, на несколько секунд погружая меня в непроглядную бесформенную тьму. А потом свет возвращался, мигнув пару раз, словно пробуждаясь ото сна, и продолжал нести бессменную вахту. Я с радостью приветствовала эти сбои: хоть какая-то передышка от непрерывного изматывающего света. Скорее всего, в шаре было заключено электричество.