Читаем Официантка из бистро онлайн бесплатно
Бистро было безымянным и располагалось недалеко от Театра оперетты. Узенькое помещение, стойка у входной двери, три-четыре миниатюрных столика, в дальнем углу крошечная кухонька. За последним столиком сидели двое.
— Ты знаешь, я человек рафинированный, — говорил седовласый, тряхнув густой волнистой гривой. — Меня изрядно покоробили слова ректора о том, что в командировку в Лондон поедут те, кто максимально достойно проявил себя в прошлом году в научном плане. Это Кондаков-то Герман?! Он же через ВАК еле-еле проскочил со своей никудышной докторской. Взятка — и крупная! — премного способствовала остепенению очередной бездарности. Сейчас правит бал господин великий доллар. К слову — нам уже третий месяц не выплачивают зарплату. Хотя она у меня, профессора, доктора филологии, гуманитария, в три раза ниже, чем у секретаря-референта в СП и в пять раз — чем у телохранителя президента банка.
— А вот мне зато платят исправно, — бородач поправил сильные очки в золотой оправе, жестом руки подозвал официантку.
— Голубушка, Асенька, нам бы повторить по обычному рациону — «озверинчика» и к нему скоромный аккомпанемент.
— Бу сде, — сказала девица сквозь жвачку.
— Еще бы! — вздохнул седовласый, провожая задумчивым взглядом предельно короткую синюю юбочку. — Ты вовремя сбежал из науки. Вовремя и удачно. Кандидат и доцент по физиологии спорта — первый вице-президент процветающей риэлтерской конторы. Везунчик!
Бородач ласково огладил свой нафабренный клинышек, зажмурился. «Поменялись ролями, вот тя и завидки берут, — усмехнулся он незлобливо. — Раньше-то ты, Борис Андреевич, — и самый молодой в Москве доктор наук, и завидный жених, и лауреат Госпремии. Способен, спору нет. Ан новые времена слагают новые песни. Теперь на коне мы».
Официантка принесла водку и сосиски, артистично водрузила на столик стопки, тарелочки.
— Вы знаете, Асенька, смотрю я на вас и диву даюсь — откуда у вас эта грация, это изящество, эти колдовские чары, сексапильность, наконец, — Борис Андреевич улыбался, опершись локтями о столик, опустив массивный подбородок в большие пухлые ладони. — Помнится, и в Голливуде — правда, я там бывал уже после кончины несравненной Мэрилин Монро — просматривалось все это, но в ничтожных дозах.
— Чо, правда, што ль? — на ярко-красных влажных губах девицы заиграла нагловато-обещающая ухмылка. Предназначалась она профессору, однако глаза ее были обращены на доцента. Видимо, бородка вызывала у нее больше доверия.
— Истинная правда, — подтвердил Альберт Иванович. — Мой друг большой дока по части «клубнички».
— Клубники не держим, — не поняла она. Альберт Иванович поманил ее пальцем и, когда она подошла и наклонилась к нему, прошептал ей несколько слов в самое ухо. Девица прыснула и, отбежав к стойке, стала со смехом говорить что-то барменше. Та с интересом уставилась на Бориса Андреевича.
— Чего ты ей такого скабрезного сообщил? — спросил он, насупившись.
— Помилуй Бог, напротив, — запротестовал Альберт Иванович. — Я отрекомендовал тебя самым наилучшим образом. Наилучшим!
— А все-таки? — настаивал Борис Андреевич.
— Смысл сказанного заключается в том, что у тебя, как у каждого стопроцентного славянина (болгары и чехи — не в счет), эмоциональное начало превалирует над рациональным.
В этот момент Асенька, проходившая мимо их столика, как бы невзначай уронила на колени профессора какую-то бумажку. Он ловко ее подхватил.
— Ну что я тебе говорил, — довольно заметил Альберт Иванович. — Это номер ее телефона. Как видишь, наша красавица без каких-то там завиральных комплексов. Эмансипэ, в лучших традициях сексуальной революции.
— Откуда ты знаешь?
— Да уж знаю, — уклончиво ответил бородач.
— Тебе-то она нравится?
— Да если бы нравилась-разонравилась, — назидательно заметил Альберт Иванович. — Я опутан тенетами Гименея. Это ты у нас вдовец. Тебе и карты в руки. Я не имею в виду матримониальные художества, ни-ни. Не жениться же на ней, в самом деле. А так, побаловаться — почему бы и нет? Девица ладная.
— А не слишком пошловатая?
— Так ведь, чай, не царевна. Официантка в бистро, профессор.
— И то верно…
— Здрасьте, господа, с хорошей вас погодой! — эти слова весело произнес мужчина атлетического телосложения, лет сорока пяти, румяный, кареглазый, одетый в добротную серую тройку.
— Пардон, припозднился малость. Ученый совет затянулся, а я имел неосторожность, сесть почти вплотную к столу президиума. Такая вот незадача.
— Любопытствую, чем во времена Великой Смуты живет твой Совет? — Борис Андреевич подвинул Леониду Михайловичу нетронутую рюмку, отломил кусок булки с сосиской. Тот долго, молча прицеливался, наконец, одним глотком проглотил водку и, зажевывая ее нехитрой снедью, сказал:
— Чем живет? Уверен — тем же, чем и твой, и его, — он кивнул в сторону Альберта Ивановича.
— Его совет нынче повыше Верховного будет, — прервал его профессор.
— Ну и балда же я! — хлопнул себя по выпуклому лбу член-кор. — Пардон, запамятовал, с присущей всем членам пресловутой прослойки рассеянностью. И да здравствует наш могучий правящий класс!
— Риэлтеры всех стран, соединяйтесь! — в тон ему воскликнул Борис Андреевич. Альберт Иванович, подняв над головой руку в победном салюте, трижды стукнул пяткой об пол.
— А на нашем скромном Совете, — продолжал Леонид Михайлович, — извечный русский вопрос: «Что делать?» Полное отсутствие какого бы то ни было присутствия средств, повальная утечка мозгов, обвал всех планов по фундаментальным наукам…
— Друзья, — подал голос Борис Андреевич, — поскольку явно намечается тенденция, что наша беседа из чисто академической может перерасти в глобальную, есть мнение перенести ее в мои скромные апартаменты.
— А соответствующий аккомпанемент подобрать в Елисеевском и Филипповской, — поддержал его Леонид Михайлович.
— И в Столешниковом. Заметано. — И с этими словами Борис Андреевич подошел к Асеньке и накоротко с ней тихо о чем-то переговорил. Альберт Иванович мельком взглянул на счет, степенно достал роскошный бумажник из крокодиловой кожи и положил под рюмку несколько купюр.
* * *
На улице Чехова, между Пушкинской площадью и Садовым кольцом, горделиво высится среди приземистых особнячков старинный четырехэтажный дом. Возведен он был лет пятнадцать спустя после наполеоновского пожара и несколько раз перестраивался и реконструировался, последний раз в 1954 году. Квартира профессора Платонова Бориса Андреевича находилась на втором этаже. Помещение было просторное — четыре изолированные комнаты, вместительный холл, двадцатиметровая кухня, два балкона, антресоли, высоченные потолки. Покойный Андрей Феоктистович был заместителем министра просвещения. Он рано потерял жену (как и его единственный сын впоследствии) и оставил в наследство Борису жилье и библиотеку — одну из лучших частных библиотек в Москве с древними манускриптами Востока и оригиналами монастырских летописей, экземплярами работ Первопечатников Германии и России. Обстановка была изысканная, антикварная.
Борис Андреевич, задержавшись взглядом на этикетке темной бутылки виски и улыбнувшись, бодрым голосом объявил: «Итак, продолжим, господа, дискуссию. Прошу к столу». Гости не заставили себя долго ждать.
Русская водка знаменита на весь мир. Но ведь под стать ей и русская закуска, о которой мало кто знает за пределами России — соленые огурчики и арбузы, квашеная капуста (особенно в вилках) с клюквой или морошкой, моченые яблоки (антоновка), соленые и маринованные грибки (грузди, рыжики, белые), копченая медвежатина и кабанятина, жареные тетерева и перепелки, янтарная стерлядка и золотистый осетр, и, конечно же, царица русской закуски — икра. И все это — или почти все — красовалось сейчас на столе главным, решающим образом благодаря заботам пухлого бумажника Альберта Ивановича. И не то, чтобы он совсем уже деньги не считал, особенно когда покупал новую семикомнатную квартиру на Маяковке или коттедж на Рублевском шоссе. Но квартирный бизнес, самый прибыльный, самый криминогенный и кровавый, приносил ему в день полторы-две тысячи долларов, и он мог без ощутимого ущерба для этого самого пухлого бумажника побаловаться с друзьями сладкой водочкой да парной свежатинкой, да любимыми с детства квашениями и соленьями. Лучше бы в ресторане или ночном клубе, но у особо близких можно и дома.
— Что ж, господа, граждане, товарищи, — произнес проникновенно хозяин, — как и всегда, этот дом распахивает перед вами красный ковер.
— Мы же тысячу раз соглашались с постулатом — питие без тостов — есть беспринципная пьянка, — вмешался Леонид Михайлович, решительным жестом остановив готового уже было чокнуться Бориса Андреевича. — Тем более, что повод для тоста есть преотменнейший. Третьего дня в Кремле президент вручал ордена военным, деятелям культуры и строителям новой России — предпринимателям. Сподобился и наш друг Альберт Иванович. Предлагаю тост за вновь испеченного орденоносца!
— А где орден? Орден надо в водке искупать, дольше будет носиться, — заявил хозяин. Альберт Иванович конфузливо взмахнул рукой — мол, что вы, ребята! Однако все трое чокнулись и выпили — каждый со своими мыслями.
— Знал бы я, что ты в Кремле будешь с самим императором компанию водить… — заметил Борис Андреевич, подливая «свежей» анисовки.
— И что тогда? — заинтересовался Альберт Иванович.
— Как лицо, которое это прямо задевает, я поручил бы тебе у него выяснить: почему только-только спохватился он насчет задержек зарплат и пенсий? Срам этот задвинул бы россиян на полку не вчера и даже не год тому. А тут вдруг здрасьте, пожалуйста, — и комиссия, и программа, и личный контроль.
Альберт Иванович меланхолично улыбался, делая вид, что он занят выбором закусок.
— Типично популистское решение, — брезгливо поморщился Леонид Михайлович. — Правда, я терпеть не могу это новомодное словечко. За такими, обычно, скрывается нищета философии. Ну да — с волками жить… Выборы на носу, вот король и вся королевская рать и засуетились…
* * *
Раздался дверной звонок и через минуту в комнату, где сидели друзья, впорхнула Асенька. Борис Андреевич, встретивший ее, и Леонид Михайлович смотрели на девушку, разинув рты. Перед ними была совсем другая Асенька. Парижская шляпка, лондонский костюм, римские туфли.
— Надеюсь, я своим вторжением не смешала ваши карты, господа? — голос был бархатный, глубокий, завораживающий. — Не нарушила ли я ненароком ваш отдых? Не перепутала час, который вы мне назначили, любезный Борис Андреевич?
И она посмотрела на свои элегантные часики: «Четверть восьмого. Или что-то не так?»
— Что вы, что вы, Асенька! — воскликнул хозяин, поправляя съехавший чуть в бок галстук и одергивая пиджак. — Все очень так. Просто… вы сейчас выглядите… как бы это точнее выразиться…
— Как Синдерелла, надевшая хрустальные башмачки, — дополнил друга Леонид Михайлович. Альберт Иванович меланхолично усмехнулся: «Чего же вы хотите — женщина, извечная загадка бытия».
— А я и есть Золушка, — отвечала Асенька, усаживаясь на поспешно предложенный хозяином стул. — С утра до вечера черепки да кастрюльки, уборка да мойка. А хрустальные туфельки — о них грезится только разве что во сне.
— За даму, присутствующую за этим столом… — предложил, поднимая свою рюмку, Борис Андреевич и хотел было продолжить, но его восторженно дополнил Леонид Михайлович: «И воистину прекрасную во всех отношениях». Мужчины встали, и Асенька церемонно и грациозно чокнулась с каждым.
— Не хватает музыки, музыку хочу, — усаживаясь, негромко потребовал Альберт Иванович.
— Всенепременно и сей же момент, — откликнулся хозяин. И, обращаясь к Асеньке, спросил: — Что бы вы желали услышать?
— У меня два любимых композитора, — рассеяно ответила она, небрежно разглядывая деликатесные закуски.
— Разрешите полюбопытствовать, кто именно?
— Антонио Вивальди и Сергей Прокофьев.
— Пардон, вас в этих мэтрах влечет что-то конкретное? — с напускной серьезностью поинтересовался Альберт Иванович.
— У Вивальди превосходны скрипичные концерты. Помните «Времена года»? — так же рассеяно отвечала Асенька. Но по мере того, как она говорила, заметно оживилась, стала даже слегка жестикулировать руками.
— И оперы. У Прокофьева… «Любовь к трем апельсинам», «Каменный цветок», кантата «Александр Невский», Пятая симфония. А если по правде говорить, я люблю его всего: «Петя и волк», «Война и мир», «Ромео и Джульетта»…
— Как кстати! Вы знаете, на прошедшей неделе приятель привез мне из Парижа новый компакт-диск, — сообщил Борис Андреевич, — с фортепьянными шедеврами Сергея Сергеевича в бесподобном исполнении самого маэстро.
Прекратилось жевание и глотание, все погрузились — кто воистину, кто притворно — в божественный ручеек, водопад, океан музыки. «Музыку знает. И, видно, любит, — думал Борис Андреевич, изредка бросая быстрый взгляд на Асеньку. — Знания можно приобрести. И о композиторах пикантные сплетни и сведения на уровне кроссвордов и шарад выискать в популярных брошюрках. Вот любить музыку научить невозможно».
Через полчаса засобирался уходить Альберт Иванович. Недолго после его ухода посидел и академик.
«Что же мне с ней делать? — весело думал Борис Андреевич, возвращаясь от дверей. — Она ведь лет на двадцать пять, а то и все тридцать младше меня. И чертовски хороша. И, похоже, не совсем официантка — в нашем обычном, мужичьем понимании. Впрочем, оно, конечно, — какая барыня не будь…»
Асенька, скинув туфельки, сидела на диване, поджав под себя ноги. «А он милый, — думала она, разглядывая хозяина с доброй улыбкой. — И вовсе не старый. Седина его даже, напротив, молодит». «Прелесть какая девочка, — вздохнул Борис Андреевич. Вздохнул, вспомнив покойную супругу свою, несравненную Ольгу Александровну. — Оленьку отдаленно напоминает. И взглядом, и улыбкой, и — почти неуловимо — манерой держаться. Я-то, я-то, старый хрыч, на такую лапочку губы свои выцветшие раскатал».
— Асенька, расскажите что-нибудь о себе.
— Что же рассказать? Родилась в Хабаровске. Папа был военный. Кидала нас гарнизонная судьба из Прибалтики в Заполярье, из Средней Азии в Закавказье. После Киева — Москва. Ломоносовский, филология. С третьего курса пришлось уйти, в автокатастрофе погибли папа и мама. Я сидела на заднем сиденье, отделалась ушибами, легким сотрясением. Пять лет тружусь ни ниве общепита. Ординарная среднестатическая биография, — она печально усмехнулась.
— А почему вы решили, что я достоин вашего внимания?
— Вы как-то читали у нас обзорную лекцию о поэтике лермонтовской прозы.
— Скажите! Я и запамятовал. Поди, лет десять минуло с тех пор.
— Знаете что? Давайте танцевать.
Асенька встала, протянула руку Борису Андреевичу.
— Что же мы будем танцевать?.. — спросил он, удивленный неожиданностью ее предложения. — Краковяк? Вальс? Польку?
— А разве это имеет значение? По-моему, и музыка сейчас не имеет значения. Просто есть вы и я. И да здравствует все хорошее! И долой все плохое!
