Читаем Одиннадцатый онлайн бесплатно

Данное художественное произведение – позвольте мне так самонадеянно его называть – является плодом фантазии автора, вплетённым в реальную историческую канву, этакой импровизацией на заданную тему. Окончательной и единой версии описанных событий не существует, история эта тёмная и полная всяких подозрительных совпадений и не очень убедительных объяснений, что и даёт возможность высказывать любые мысли и изобретать сюжеты, хотя бы и самые невероятные. Пусть читатель отнесётся к этому роману как к лёгкой прогулке по тропинкам реальной истории. Тем более, что персонажи сего повествования вымышлены лишь отчасти, и реально существовавшие некогда Владимир Гаврилович Филиппов или Дмитрий Григорьевич Богров вступают в отношения с Александром Павловичем Свиридовым или Евгением Никитичем Померанцевым, кои являются совершенной выдумкой автора (но, несомненно, могли и жить на самом деле). Да и кто может с полной уверенностью ныне утверждать, какими они были в действительности, все эти спиридовичи, кулябки и прочие фон коттены?

Так что не судите уж слишком пристрастно, не ищите отгадок и откровений, простите за вольности в обращении с фактами и примите описанное и вымышленное как то, что могло быть. А может, так оно всё и было?

ВЕНА. Отмечается целый ряд признаков перемены погоды, в том числе некоторое, хотя и незначительное, понижение температуры, понижение барометрического давления и др. Но в виду сильных воздушных течений с Азорских островов нельзя рассчитывать все-таки на сильное уменьшение жары. 

По всей Европе установилась жаркая погода, за исключением Норвегии, где, как сообщают, идут дожди.

Из Парижа сообщают, что за последние 154 года ни разу не было такой жары в середине Августа, как теперь – 37,07 в тени; такая температура является как бы рекордом жары за полтора столетия. Центральное метеорологическое бюро сообщает о понижении барометрического давления и можно ожидать бурю с дождем.

Газета «Московская жизнь», август 1911 года.

***

Жара в августе стояла просто невыносимая, невероятно дикая для Петербурга. Казалось, что даже воздух стал каким-то вязким, липким и тягучим. В нём застревали редкие прохожие, жавшиеся к домам в поисках тени, и даже полуденный выстрел крепостной пушки с трудом перелетал Неву. Прошедший ночью сильный ливень не остудил раскалённую столицу, а лишь превратил канавы и ямы в маслянистые лужи.

Улицы были почти пусты, и тем удивительнее был одинокий молодой человек, бредущий по солнечной стороне Невского в сторону Екатерининского сада. Во-первых, странной выглядела его торопливость и даже какая-то взвинченность, выделявшая его среди немногочисленных и вялых послеобеденных прогуливающихся. Во-вторых, явно бросался в лицо беспорядок в одежде и отсутствие какого бы то ни было головного убора, странного если уж не из соображений приличий, то хотя бы из-за сошедшего с ума солнца.

Необычный прохожий поравнялся с воротами сквера, невидящим взглядом уставился на памятник великой Императрице и, будто пробудившись, почти бегом кинулся в сторону Аничкова моста. А дальше случилась уж вовсе дичайшая история: сравнявшись с ползущим вверх по Невскому трамваем, молодой человек в совершенном молчании (что только усиливало ощущение жуткости и нереальности происходящего) бросился на рельсы, прямо под колёса вагону с ошеломлёнными пассажирами.

***

Кр. П. П. Евдокимову показалось, что его жена кокетничала в гостях с мужчинами. Возвращаясь домой, Евдокимов на Шлюзовой набережной вспомнил об этом и стал упрекать жену. Та стала плакать и отрицать. Евдокимов не поверил и в порыве ревности нанес ей несколько ран ножом. Собравшимся на крик он сказал: «Вяжите меня. Хотел убить жену потому, что очень ее люблю и не могу допустить, чтобы она смеялась с другими». Евдокимову со слабыми признаками жизни отправили в больницу.

Газета «Копейка», август 1911 года.

***

– Александр Павлович, голубчик, давайте уж пешком прогуляемся перед обедом. Хоть и жарит как в адовом котле, но какое-никакое разнообразие. Заодно и в «Астории» посвободнее будет. – начальник сыскной полиции Петербурга Владимир Гаврилович Филиппов умоляюще посмотрел на своего помощника. Тот молча кивнул, и они не спеша двинулись в сторону Собора, стараясь держаться в тени зданий.

А день у Владимира Гавриловича не заладился с самого утра. Сначала супруга его, Вера Константиновна, женщина весьма воспитанная и нрава довольно кроткого, обругала прислугу за остывший кофе. Само по себе это было событие незаурядное, а уж то, что она и наедине от объяснений отказалась, вовсе было чем-то невообразимым. В состоянии довольно сильного раздражения Владимир Гаврилович забыл о яме перед самым крыльцом и плюхнул в неё уверенно правой ногой, угодив прямиком в набравшуюся после ночного дождя лужу. В результате в ботинке противно хлюпало, но возвращаться домой дабы переобуться, рискуя столкнуться с супругой, решительно не хотелось. Поэтому, проведя в дискомфорте всю дорогу от дома до Екатерининского канала¹, в здание Казанской части Филиппов прибыл в мрачном расположении духа, не ожидая от предстоящего дня ничего хорошего.

Выслушав доклад дежурного (за ночь три грабежа и одно убийство не опознанной пока девицы, убийца задержан тут же, так как спал пьяным на месте преступления), Владимир Гаврилович загрустил ещё больше. Вроде бы и повода не было – в городе всё благополучно, есть чем гордится, но очень уж скучала неспокойная деятельная натура полицейского начальника. После ареста полоумного Радкевича² никаких интересных уголовных событий в столице не приключалось, сплошь пьяные мастеровые да студенты-нигилисты, а с той поры ведь уже почти два года минуло. Было, конечно, дело о возможном казнокрадстве генерал-майора Ухач-Огоровича³, громкое, но скучное. Всё было ясно почти с самого начала, а то, что двигалось оно медленно, так тому не способствовали ни давность событий, ни удалённость места преступления, ни, мягко говоря, противодействие неких особ. Так что хандрил Владимир Гаврилович отчаянно.

Вот и сейчас, ведя вежливую застольную беседу с помощником, его взгляд время от времени терял остроту, словно обращаясь к мыслям, с разговором совсем несвязанным.

А разговор меж тем вёлся весьма интересный, ибо речь в нём шла ни много ни мало – о судьбах и самом существовании Империи.

– Ведь согласитесь, Владимир Гаврилович, тонет Россия. Пробили ей борт ниже ватерлинии в девятьсот пятом, и латаем мы пробоину сеном с навозом, простите за грубость.

Отец Александра Павловича Свиридова, помощника начальника столичного сыска, служил по морскому ведомству, и, хоть сын и выбрал иную стезю, нет-нет да проскальзывала в его речи флотская терминология.

– Вот что мы сейчас делаем? Людей думающих, болеющих душой за Россию, преследуем, а тёмное крестьянство насильно пытаемся осчастливить. Ведь надобно-то их сначала к свету вывести, а уж после… А мы на сохе в двадцатый век въехать хотим.

– Голубчик мой, вот что я вам скажу. Вы перво-наперво пообещайте мне ни с кем другим подобных разговоров даже не заводить, люди сейчас – сами знаете. А во-вторых, позвольте с вами не согласиться. У нас девять десятых населения – те самые тёмные крестьяне, так с кого же начинать, как не с них? И их для начала накормить следует, а уж потом образовывать. А вы, вашими же словами изъясняясь, соху впереди кобылы запрягаете. Ведь ежели вы сейчас этого бородача пострижёте-побреете, в платье городское обрядите да наукам и этикету обучите, он же к сохе-то не вернётся. Он заявится к вам в вашу прекрасную квартиру на Мойке и попросит вас вон во имя ваших Liberte, Egalite, Fraternite. А вы, пожалуй, что и воспротивитесь. Он за топор-вилы, вы за револьвер – и вот вам новый пожар. Нет уж, молодой человек, вы ему сначала дайте заработать на хлеб да кашу, да чтоб говядинка в щах, да так, чтоб вдоволь, а уж после, после букварь подсовывайте. Так что Пётр Аркадьевич⁴ всё верно делает, ещё бы не мешали ему говоруны думские, да государь почаще прислушивался бы. Но – про государя это я так, по-дружески и только между нами. И не спорьте, слушать не стану. Мы здесь, господин капитан!

Последняя реплика была обращена к полицейскому офицеру, застывшему на пороге ресторана и искательно обводящего залу глазами.

– Вот и кончился наш обед и моя скука, – пробурчал Филиппов, поспешно вытирая салфеткой губы. – Не иначе как что-то стряслось.

Капитан споро подошёл к столику, вскинул руку к козырьку и тут же что-то зашептал на ухо начальнику. Послушав буквально секунд пятнадцать, тот прервал жестом докладчика, выложил на стол деньги за обед, поднялся и направился к выходу. Оба офицера проследовали за ним.

На улице Владимир Гаврилович обернулся к капитану:

– Господин Ермолин, начните сначала, пусть Александр Павлович тоже будет в курсе. Только по порядку, не перескакивайте.

– Слушаюсь. Около часу назад прямо у Александровского театра трамваем был раздавлен человек. По показаниям очевидцев – самоубийство. Личность пока не установлена, молодой мужчина лет тридцати. При нём обнаружен «браунинг» и бумажник. В нём список странный: имена, фамилии и адреса. Среди поименованных значится Владимир Владимирович Филиппов. И адрес ваш, Владимир Гаврилович…

– Кто первый прибыл на место?

– Городовой Старостин, ваше высокородие.

Филиппов раздражённо поморщился на «высокородие».

– Да, «знамодело», помню, старательный. Где он сейчас?

– Я его с улицы сменил, сидит в части, караулит ночного задержанного.

– Хорошо. Пострадавшего он обыскивал?

– Так точно. Уверяет, что бумажник сразу мне передал, внутрь не заглядывал. Да так и по инструкции положено.

– А труп?

– В покойницкой, где ж ему быть? А вещи я вам на стол положил и кабинет запер.

– Вы вот что, господин капитан. Вернитесь-ка в «Асторию», протелефонируйте оттуда мне на квартиру. Справьтесь у Веры Константиновны, дома ли Владимир, и, если он там, немедля звоните в часть, пусть отправят за ним мотор и везут его к нам. И вы тоже после бегом на службу.

– Вот и накаркал веселье, да, Александр Павлович? – повернулся он к Свиридову. – Ну, пойдёмте знакомиться с грешником, не убоявшимся геенны. Чует моё сердце, не от любови несчастной он на рельсы бросился. И что это за список такой, в котором мой сын числится?

***

Вид самоубийца, мягко говоря, имел малопривлекательный. Лицо каким-то чудом уцелело и было даже благообразным и безмятежным, но вот под простынёй, коей было укрыто всё ниже подбородка, угадывались весьма неприятные анатомические изменения. На соседнем столе грязным ворохом была свалена окровавленная одежда. Ещё один стол был занят другим, уже полностью накрытым телом. Рядом с трупом самоубийцы вытирал только что вымытые руки Павел Евгеньевич Кушнир, полицейский доктор, мужчина лет пятидесяти в круглых очках и чеховской бородке.

– Сами видите, господа, шансов выжить у… гм… пациента не было совсем. Грудная клетка раздавлена, ноги практически отделены от тела. Вскрытие покажет более точно, но думаю, что смерть наступила даже не от полученных травм, а от болевого шока. Хотя понятно, что повреждения носят летальный характер, да-с. Предварительно могу сказать следующее: мужчине не более тридцати лет, внешних признаков каких-либо кожных заболеваний нет, насекомых ни в волосах, ни в бороде не обнаружено, телосложение нормальное, ногти и на руках, и на ногах чистые, недавно пострижены. Судя по одежде, человек из приличного общества, но о достатке судить трудно, костюм сильно пострадал, и не вполне понятно, в каком состоянии он был до происшествия. Сейчас проведу вскрытие, посмотрим на состояние внутренних органов, на содержимое желудка. Вечером смогу предоставить более полный отчёт, да-с.

– Спасибо, Павел Евгеньевич. Вы ведь не возражаете, если мы пока здесь побудем, повозимся с его вещами?

– Вы здесь начальник, Владимир Гаврилович.