Читаем Один онлайн бесплатно

Доктор Эдвард Улисс Хэмптон прочитал достаточно трудов по психоанализу Фрейда, чтобы понять, что мы никогда не преодолеваем тот ущерб, который они наносят нам в детстве. Багаж, который мы берем с собой в могилу, — это тот же самый багаж, который родители вручают нам сразу после рождения. Такие мысли крутились у него в голове, когда он спешил домой по улице Сто Нино, чтобы покормить кошку. Он думал о смерти. Его собственной, многих других.

И о Феликсе.

На улице было темно, хаотичное нагромождение одно-, двух- и трехэтажных зданий, загроможденных диссонирующими террасами, классическими балюстрадами и витыми коваными решетками окон, все заросло пальмами и платанами. Он не поднимал головы и не обращал внимания на бежевые стены, которые он так ненавидел; бежевые стены, которые стояли рядом с розовыми стенами над голубым фасадом магазина на углу, напротив стальных ворот с их дикими остриями. Все, все в Маниле было для Эдварда диссонирующим хаосом, и его ненависть проникала в бездонную тьму внутри него. Ему нужно было уехать. Ему нужно было сбежать.

Его собственный дом, ярко выбеленный, с ярко-зеленой гофрированной черепицей, стоял за железным забором, утыканным острыми остриями копий, а за ним росли различные виды пальм, плантаций и огромное каучуковое растение, что делало доступ невозможным, если вы не входите в ворота, а затем в дверь, обе из стали.

Эдвард вставил ключ в замок и вошел в свой двор. Закрыв ворота и снова заперев их, он быстро ввел код безопасности в клавиатуру рядом с воротами, но был обеспокоен тем, что экран не загорелся. Ему придется позвонить в компанию, как только он войдет в дом.

Он поднялся по трем белым мраморным ступеням к белой стальной двери и повторил операцию: толкнул дверь, шагнул внутрь, поспешно закрыл ее со щелчком, а затем ввел код безопасности. Хотя и здесь он увидел, что экран был темным. Тем не менее, обе двери были плотно закрыты, и, вероятно, дело было лишь в повторном подключении.

Дом был под сигнализацией, и сам он чувствовал себя в безопасности. Он усмехнулся про себя древней шутке, которой никогда ни с кем не делился.

Он направился на кухню, думая, как всегда, о своих родителях и их предательстве. Прошло уже более пятидесяти лет, но, как он часто напоминал себе, человек никогда не преодолевает ущерб, нанесенный ему родителями. Он положил ноутбук в портфеле на рабочую поверхность и, взяв кружку и банку растворимого кофе, сделал знающее лицо и кивнул, помешивая ложечкой. Он знал, что у него был неразрешенный Эдипов комплекс. В свои первые пять лет он пытался завладеть своей матерью со всей силой и яростью молодого воина. Но его отец… Он коротко рассмеялся и потянулся за сахаром. Его отец не пытался остановить его. Да и не пытался. Его отец ушел, запутавшись в простынях различных внебрачных постелей, смеясь и крича через плечо: "Она вся твоя, Эдди!".

Предательство, на каждом шагу предательство. Ведь она не была полностью его, с едкой болью подумал он, помешивая кипяток. Он принадлежал ей, но она принадлежала каждому хрюкающему неандертальцу, который забредал в их дом.

А он, Эдвард Улисс Хэмптон, был полностью, эмоционально искалечен на всю оставшуюся жизнь. Преданный до мелочей, с тяжелым замком на каждой двери.

"В голове нет времени", — сказал он вслух и нахмурился, гадая, где же Фродо.

Он позвал его по имени в пустом, безмолвном доме. Горел только свет на кухне, но, как он всегда говорил, дом был под сигнализацией, а сам он чувствовал себя в полной безопасности. Шутка прозвучала немного пустовато, когда он вошел в темный холл, где сквозь армированное стекло в стальной двери пробивался слабый свет с улицы.

"Фродо!"

Предательство, подумал он. Кошки не предадут тебя. Они такие, какие есть. Нужно быть человеком, чтобы предать тех, кто любит и зависит от них. Предательство — это все, чему его научили отец и мать. Предательство гораздо сильнее, чем измена. Предать собственного сына, свою плоть и кровь.

"Это непростительно", — сказал он вслух. Он никогда не предаст Фродо, а Фродо никогда не предаст его. Он никогда не предаст свою страну, своих друзей, своих коллег. Бедняжка Мэрион промелькнула у него в голове. Бедная Мэрион.

Он открыл дверь в спальню и услышал тоненькое мурлыкающее мяуканье, когда Фродо спрыгнул с кровати и рысью прибежал на маленьких мягких лапках, чтобы погладить его по голове.

"Ты был здесь весь день, глупый кот? Ты заставил меня поволноваться, Фродо. Что ты здесь делал?" Фродо вцепился ему в лодыжки, и в этот момент Эдвард Улисс Хэмптон заметил темную фигуру, полузаметную на фоне тусклого свечения окна спальни.

"Кто, черт возьми…?"

Он увидел сине-желтую вспышку за миллисекунду до того, как услышал тихий плевок. Расплавленный свинец впился ему в грудь. Это не отбросило его назад и не повалило на пол, просто было очень больно. Он услышал, как сам сказал: "Ой…!", и тень плюнула еще раз, а потом и в третий раз.

Его ноги стали очень слабыми, и он медленно, неустойчиво опустился на пол. Его живот и руки были мокрыми. Он сел на ковер и прислонился спиной к стене. У него не осталось сил, чтобы почувствовать тревогу, но он неожиданно почувствовал очень, очень грусть по всем тем прекрасным вещам, которые он так и не сделал.

А потом он ничего уже не чувствовал.

Начался хор на рассвете. Шумная, настоятельная болтовня десяти тысяч мельчайших пернатых существ, порхающих среди листвы самолетов и дубов, которые делали Адамс-стрит "лиственной". Он поднялся от массового стрекотания до великолепного крещендо, когда серый предрассветный горизонт окрасился акварельной синевой. Затем мир словно зевнул и растянулся, и я сел.

Я натянул плавки, спотыкаясь, спустился по лестнице и залез в свой крытый бассейн. Я сделал несколько заплывов, стараясь не дышать, потом пять минут стоял под холодным душем. Десять минут с тяжелым мешком, сто отжиманий, пятьсот приседаний, еще один холодный душ, и я был готов к завтраку.

Это была моя утренняя рутина. Так было до тех пор, пока я был готов помнить, а это было недолго. В жизни, где царит хаос, важно иметь твердый распорядок, особенно завтрак. Завтрак, говорила моя бабушка, настраивает тебя на весь день. Иногда я сидел в четырехдюймовой грязи, а в ста ярдах от меня находилась дюжина мужчин, решивших меня убить, и завтракал жареной ящерицей. В такие моменты я вспоминал свою бабушку и ее советы.

Те парни подумали, что я убегу, и пошли за мной через джунгли, оставляя четкие следы, потому что они торопились. Поэтому я смог подобраться к ним сзади и застать их врасплох, выпустив две гранаты и тридцать патронов 223 калибра со скоростью девятьсот выстрелов в минуту".

На кухне Мэнни Пакьяо лежал на корзине для хлеба и наблюдал за мной с плохо скрываемым презрением. Если рутина — причина того, что я до сих пор жив, то мой кот, вероятно, причина того, что я до сих пор холост.

"Какого черта! Кому какое дело, правда, Мэнни?" Я отрезал от буханки два куска цельнозернового ржаного хлеба и бросил их в тостер: "Брак все равно переоценен".

Я дал ему ломтик ветчины из холодильника и занялся приготовлением полпинты крепкого черного кофе.

"Как только ты впускаешь женщину в свой дом, ты начинаешь терять вещи. Ты тянешься за своим шампунем. Его там нет, потому что она нашла для него лучшее место. Ты ищешь свою M16, а она нашла для нее лучшее место. Если бы Эдип уделял больше внимания своей бабушке, — сказал я Мэнни Пакьяо, размахивая ножом для масла, — то, возможно, у него и сегодня были бы глаза".

Кофейник булькнул. Я почувствовал запах кофе. Зазвонил мой мобильный. Я посмотрел на экран. Шесть тридцать утра. Офис. Я ответил.

"Что?"

Голос на другом конце был похож на темный кусочек шоколада, который слишком пьют, и на который наплевать.

"Алекс, детка, я тебя разбудила? Мне кажется, что мне должно быть не все равно".

"Что тебе нужно, Лавлок?"

"Я еду в офис. Старик расстроен и хочет, чтобы ты тоже был там".

"Я завтракаю."

В ее голосе была богатая, теплая улыбка, когда она сказала: "И я действительно чувствую, что мне должно быть не все равно, Алекс. Мне действительно не все равно, Алекс".

Я нахмурился на Мэнни Пакьяо. Его глаза были томно непристойными. Ему тоже было все равно.

"Хорошо, я уже еду".

Я повесил трубку и сел завтракать.

ODIN располагался на восемнадцатом этаже здания Содружества по адресу 1300 Wilson Boulevard в Арлингтоне, штат Вирджиния. Тот факт, что в здании Содружества нет восемнадцати этажей, не был проблемой для большинства людей, которые, в любом случае, понятия не имели, что такое ODIN или что означает аббревиатура. Это было Бюро демократической разведывательной сети, совместное предприятие Соединенных Штатов, Великобритании, Канады, Австралии и Новой Зеландии — так называемых "Пяти глаз".

Она начинала как сеть обмена разведданными, но благодаря значительному бюджету и масштабам возможностей по сбору разведданных быстро превратилась в агентство, способное и готовое браться за работу, от которой другие отказывались.

Я оставил свой Aston Martin DBS на подземной парковке на 17-й улице и поднялся на специальном лифте на верхний этаж. Я прошел через сканеры безопасности в вестибюле, а затем прошел по длинному, безликому коридору в помещение, которое в ODIN обычно называли вестибюлем.

Здесь стены были бежевыми, ковер — голубым, стояла пара непримечательных диванов, пальма в горшке и кулер с водой. Из единственного маленького окна открывался вид на парк Свободы и башни-близнецы Росслин. За ними виднелись Потомак в том месте, где он поворачивает на юг, остров Теодора Рузвельта и горизонт Вашингтона.

В вестибюле также была дверь. На вид она была не слишком привлекательной, хотя под безвкусной кремовой внешностью скрывался стальной лист толщиной в два дюйма, который можно было открыть только изнутри. Я ввел свой код на клавиатуре рядом с дверью, позволил зеленому лазеру считать мой глаз и приложил ладонь к экрану. Дверь с тихим шипением щелкнула, и меня впустили.

Оттуда я пошел по второму проходу, огибая поворот, и попал ко второй такой же двери. После ввода второго кода и повторного считывания биометрии я получил доступ в так называемый офис Владыки, или, как его называли те, кто имел доступ, Валгаллу.

В прихожей Валгаллы находился кабинет Лавлок. В нем не было окон, он был пуленепробиваемым, а некоторые говорили, что и бомбонепробиваемым. Ее большой дубовый стол стоял рядом с большой красной дверью, которую она охраняла своей жизнью.

Сейчас она сидела за этим столом с холодными глазами из-под капюшона, слегка насмешливым ртом с очень полными губами и аквилинным носом, который делал ее похожей на черную египетскую богиню. Она смотрела, как я вхожу в комнату, и вскинула на меня изящную бровь.

" Ты опоздала".

"Я никогда в жизни не опаздывал".

"Он не в хорошем настроении".

"Когда ты позволишь мне пригласить тебя на ужин?"

"На следующий день после того, как я разведусь, а это будет примерно в то время, когда ты сойдешь в могилу". Она провела длинным темным пальцем по кнопке на своем столе, которая открывала дверь: " Алекс, — сказала она, — это одна из тех встреч, на которые ты, вероятно, придешь раньше. Вероятно".

Она подмигнула мне и нажала на кнопку. Большая красная дверь с мягким щелчком открылась.

"По крайней мере, — сказал я, наклонившись через стол и прошептав ей на ухо, — я не буду пускать слюни на своих внуков и заставлять привлекательных молодых женщин менять мне подгузники. Ты же, с другой стороны, будешь страдать и от того, и от другого". Я подошел к двери и толкнул ее.

Кабинет был достаточно большим, чтобы быть небольшой квартирой, и изысканно обставлен. Он был покрыт ковром глубокого бордового цвета Wilton, стены обшиты панелями из дуба Тюдоров, комод из красного дерева был английским XVII века, а кресла у открытого камина были оригинальными Chesterfields 1930-х годов. Вид из окна каким-то образом включал Потомак, мемориальный мост Теодора Рузвельта и мемориал Линкольна.

Тот "он", о котором ранее говорила Лавлок, сидел за огромным дубовым столом девятнадцатого века с зеленым кожаным бюваром и наблюдал за мной из-под двух бровей, которые вполне могли бы сойти за внушительные усы. Он был известен только как Шеф (с большой буквы "Ш") или иногда как Нерон, потому что ходили слухи, что однажды он поджег ресторан, потому что был так возмущен плохим обслуживанием. Возможно, это было неправдой, но смысл подобных слухов в том, что они могут быть правдой. И все, кто знал Нерона, соглашались, что это действительно может быть правдой.

Его рост составлял шесть футов шесть дюймов в ботинках, а вес, по моим оценкам, был около четырехсот двадцати фунтов. Часть из них составляли мышцы. Большую часть составляла очень хорошая еда.

В этот момент каждая его унция выглядела взбешенной. Он прорычал:

"Ты когда-нибудь был на Филиппинах?".

"Не нарочно".

"Не надо быть лицеприятным. Садись".

Я сел в удобное кресло напротив него и скрестил одну ногу на другой. Я сложил руки на коленях и стал ждать. Шеф тоже ждал, выгнув бровь и проявляя очень мало терпения.

" Ты собираешься ответить мне, Мейсон, или мне придется взвесить доказательства, чтобы решить, говорил ли ты правду или пытался пошутить?"

"Я никогда не был на Филиппинах, сэр".

"Это", — сказал он с большой точностью, перелистывая страницы папки, лежавшей перед ним, — "прискорбно". Он вздохнул, сканируя страницы глазами: " Конечно, вы знаете, я полагаю, что Китай — это проблема".

Я сузил глаза и поднял подбородок. Мне стало интересно, как это часто случалось с тех пор, как я был прикомандирован к ODIN, намеренно ли шеф говорит подобные вещи. Трудно было сообразить, как ответить, не передергивая. Шеф поднял глаза от папки и хмуро посмотрел на меня.

"Мне известно, — осторожно сказал я, — что китайцы уже некоторое время ведут агрессивную экспансию, сэр. Вскоре после того, как в Советском Союзе наступила гласность, и они начали либерализировать свою экономику. Совсем недавно они скупали большую часть инфраструктуры стран третьего мира в рамках так называемой схемы "Пояс и путь". А потом, конечно, возникает вопрос об их амбициозной космической программе, кибертерроризме, шпионаже и вмешательстве в британские и американские выборы…".

Я прервался, удовлетворенный тем, что прозвучало хорошо информированно и без шуток. В комнате воцарилась тишина. Шеф сказал: " Ты закончил?".

"На данный момент да, сэр".