Читаем Одичавшие годы онлайн бесплатно

Лаци Мартин часто вспоминал те минуты, когда они с Магдой Ач стояли на площади Дамьянич и смотрели на белые языки пламени, жадно лизавшие упавший на землю истребитель. Они крепко и доверчиво держались за руки, хотя познакомились всего час назад. Когда они стояли в подъезде дома, освещенные линялым светом заката, какой бывает только в конце лета, и Лаци напрашивался на свидание, девушка старалась увильнуть от новой встречи с ним.

— Я еще не знаю, что буду делать вечером… Приходите, может быть, я буду дома… — И, словно желая утешить юношу, добавила: — Приходите, приходите… Я буду дома…

А случилось все быстро и неожиданно. Со стороны улицы Эстергом высоко в небе показался самолет, в кабине которого сидел пилот — знакомый парень Ирен Кечкеш. Сделав мертвую петлю, самолет вдруг врезался в землю. Лаци и Магда вместе со всеми побежали к горящей машине, в суматохе они как-то незаметно и просто взялись за руки, словно были братом и сестрой или давнишними хорошими друзьями.

В тот же самый день германские фашисты напали на Польшу. В газетах замелькали первые заметки о польских городах, подвергшихся варварской бомбардировке, появились противоречивые статейки о ходе военных действий, стали поступать официальные сообщения об успехах германской армии, выдержанные в стиле плохо скрываемого бахвальства, печатались репортажи о страданиях мирного населения, проникнутые явной симпатией к полякам. Все происходило как во время грандиозного шахматного турнира — на ход своего партнера противник отвечал соответствующим контрходом; государства одно за другим объявляли друг другу войну. Вступили в войну Англия и Франция. Военная опасность распространялась все дальше и дальше. Однако все эти события почти не повлияли на привычное течение жизни в Маргитвароше[1], где жил и работал Лаци.

Каждое утро на машиностроительном заводе барона Ачаи начинался обычный рабочий день: оглушительно стучал паровой молот, надрывно визжали шлифовальные станки, с шипением сыпались во все стороны ослепительные искры электросварки, соперничавшие с яркими лучами полуденного солнца; красильщики, недовольно ворча, лезли под брюхо автобусов, чтобы, распластавшись там на спине, удобнее было красить рамы машин. Главный инженер Куншаги, расхаживая по цехам, с подозрением принюхивался и приглядывался, где бы схватить за шиворот какого-нибудь бездельника.

— За работу, ребята, за работу, черт бы вас побрал!..

Возможно, только Шуханг нервничал больше обычного, когда в обеденный перерыв начинался спор о событиях на фронте, да Пети Репце чаще задумывался, когда столяры судачили о том, кому больше выгоден германо-советский пакт о ненападении. Столяры обычно приезжали на завод из Монора, чтобы подработать. Все они состояли друг с другом в близком или далеком родстве, так что придерживались одних и тех же взглядов: политикой, как правило, не занимались и интересовались только заработком. Когда Лаци слышал такие разговоры, он пытался доказывать, что Советский Союз заключил этот договор, исходя лишь из тактических соображений, чтобы выиграть время (это Лаци слышал от Шуханга), а вообще-то, по его мнению, нужно набраться терпения и ждать, когда все кончится. Работа на заводе уже не увлекала, как прежде, и все чаще и чаще Лаци вспоминал о встрече с Магдой, которая врезалась в память сильнее, чем он мог предположить в начале их знакомства.

Ему казалось, что он постоянно чувствует теплую руку Магды и слышит ее голос: «Приходите, приходите. Я буду дома». Каждый день он думал о том, что сегодня обязательно навестит девушку, однако тут же находил тысячу и одну причину, чтобы не делать этого, и все его желания оставались только желаниями.

Пойти к ней специально — значит, нужно прилично одеться… Побриться, вымыться, надеть выходной костюм. Сколько на все это времени уйдет! Дома мать начнет спрашивать: «Что это ты, сынок? Уж не на свидание ли собираешься?» Придется ей все объяснять, а вся семья после этого начнет следить за ним, любопытствовать, что да как. Отец будет читать нотации, уговаривать:

— Успеешь еще, сынок, набегаться за девушками. Мне вот двадцать с гаком было, когда я начал…

Одеться как следует и сходить к Ачам, продолжает думать Лаци. В обычный будний день вечером на улице всегда люди, все обратят внимание, скажут: вот, мол, идет новый ухажер к дочери старого Ача. У всех на виду чувствуешь себя ужасно неловко, будто тебя выставили напоказ. А если окажется, что Магды нет дома и сразу же нужно будет возвращаться обратно — ведь это вполне возможно, — придется пройти под любопытными взглядами жильцов целого дома.

В конце концов Лаци всегда находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти к Магде: то убеждал себя в том, что сегодня ему нужно забежать в «Мемос»[2], то необходимо прочесть ту или иную книжку, то просто сегодня он очень устал… В результате он оставался дома.

Оставался и злился на собственную нерешительность. Уж как только он ни ругал себя, обзывая и тряпкой, и трусом, который так никогда и не найдет приличной девушки, да и вообще с таким характером ничего дельного в жизни не добьешься.

Дни бежали быстро, незаметно прошла неделя, и наступило воскресенье. Время до обеда Лаци провел в «Мемосе». Дело в том, что старый Рабиц возложил на него работу в библиотеке, и теперь Лаци по воскресеньям выдавал своим коллегам книги для чтения, сам вел записи в абонементах и собирал пени за давно просроченные книги. Он чувствовал, что товарищи полюбили его, прислушиваются к его советам, да и сам он стал больше ценить этих людей с натруженными руками, дорожить их дружбой, не переставал восхищаться их любовью к книге. Лаци хорошо чувствовал себя среди них. Работа в библиотеке не казалась ему нудной обязанностью, хотя каждое воскресенье вплоть до самого обеда ему приходилось сидеть здесь, а иногда и в будние дни вечерами. Известно, ничто не пугает молодежь больше, чем серость и скука, обыденность жизни. И Лаци теперь, выполняя свои несложные общественные обязанности, сам много читая, понял, что может хоть одним глазком заглянуть в будущее. Он стал понимать, что идеи коммунизма очень значительны и что, занимаясь профсоюзной работой, можно почувствовать себя идущим в ногу с жизнью.

Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть и что всякий раз приводило его в сильное замешательство, так это грубая прямолинейность, даже жестокость Шуханга, то и дело проявляемые им по отношению к инакомыслящим. Как-то Лаци и Шуханг возвращались с завода домой. Шуханг шел рядом с Лаци, ведя свой велосипед. По дороге они догнали священника, который не торопясь шагал по тротуару. Это был спокойный молодой человек с кротким выражением лица. Лаци знал этого священника еще с того времени, когда ходил на допризывную подготовку. Как-то перед троицей всех допризывников повели в церковь, где этот самый священник прочитал им трогательную проповедь. Говорил о благоговении и внутренней гармонии души… Позднее Лаци пришлось исповедоваться у того же священника, который с большим тактом выслушал его исповедь, не перебивая докучливыми вопросами: как? сколько раз? с кем? — которые обычно только и слышались через решетку исповедальни. Священник наложил на него очень легкое покаяние, и Лаци ушел из церкви с готовностью прийти к нему и в следующий раз. Он мог бы выбрать его своим духовным наставником, спокойно и откровенно довериться ему.

Когда молодые люди поравнялись со священником, Шуханг начал ругаться с явным намерением быть услышанным:

— Черт бы забрал этих святош в грязных рясах!.. В церкви только и делают, что треплются о любви к ближнему, а стоит только человеку не уплатить вовремя церковного налога, как тотчас же присылают на дом судебного исполнителя. Последнюю подушку готовы забрать из-под головы…

Лицо Шуханга перекосилось от злобы, а его слова разрывали тишину, словно удары хлыста.

Священник покраснел и, не оглядываясь, ускорил шаг. Тогда Карчи Шуханг быстрым и незаметным движением несколько раз пнул священника по ноге, пытаясь свалить его на землю.

В этот момент навстречу им попалось несколько прохожих, и священник, воспользовавшись замешательством Шуханга, проворно свернул в боковую удочку.

— Ты что, его знаешь? — спросил Лаци товарища, думая, что, может, этот священник когда-нибудь лично причинил Карчи зло.

— Нет, впервые вижу. Но я не могу видеть эту падаль. Все они ничем не лучше жандармов. Обесчестит девчонку-прислугу и выгонит ее вон, а сам возьмет на ее место другую…

Лаци ничего не сказал, хотя внутри у него все протестовало. «А вдруг этот священник ни в чем не виновен? А что, если он по-настоящему стремится только к добру? Разве у священника не может быть чистых помыслов? Быть может, он и представления не имеет ни о каких судебных исполнителях. Раз мы боремся за справедливость, имеем ли мы тогда право быть сами несправедливыми?.. Нельзя же считать мерзавцем всякого человека только за то, что тот думает иначе, чем ты!..»

Поведение Шуханга возмущало Лаци. И откуда только у Карчи такая звериная ненависть, такая дикая злоба к людям? Неужели это и есть классовая борьба?.. Неужели настоящий революционер должен быть таким фанатичным и жестоким?

До сих пор понятие справедливости в глазах Лаци совпадало с понятиями красоты и гуманизма, необходимыми условиями борьбы он считал сплоченность всех единомышленников, непоколебимую уверенность каждого в себе, внутреннюю гармонию, полное согласие с самим собой. Теперь же его обуяли сомнения. Не он ли сам виноват в них? Быть может, он все еще страдает сентиментальностью, а революционер должен быть таким, как Шуханг? Ведь и старый Рабиц тоже не раз говорил: «Ради интересов партии нельзя жалеть никого и ничего. Если потребуется, то даже родного отца с матерью…»

Однако сколько Лаци ни размышлял, он так и не смог заглушить в душе отчуждение, которое у него появилось по отношению к Шухангу.

В профсоюзной группе, членом которой он был, Лаци встречался с совершенно другими людьми, которые были проще, душевнее.

…В полдень, когда читателей стало меньше, в библиотеку зашел старый Криштоф Ач и спросил, не будет ли у Лаци как-нибудь свободного вечера, чтобы пойти купить новые книги.

— Библиотека наша давно не пополнялась новыми изданиями. Конечно, книги Горького и Эндре Ади[3] никогда не устареют. Но книг современных писателей у нас действительно мало. Руководство профсоюза выделило деньги на покупку новых книг. Немного, правда, всего двести пенге… Но пока больше дать не можем.

Лаци удивился. Двести пенге! Ведь это месячный оклад двух рабочих!..

— С радостью, дядюшка Криштоф. Пойдем когда угодно…

— Только ты сначала поинтересуйся, какие книги стоит купить, составь заранее список. К сожалению, книги у нас очень дорогие, на две сотни много не купишь.

Лаци задумался.

— Есть у меня один дружок, Йене Риго, так вот я к нему и схожу на днях. Мы с ним вместе в одной школе учились, потом он ходил в гимназию, сейчас работает служащим у одного крупного торговца; парень он очень начитанный. Посоветует, что нам купить. Правда, у него клерикальные настроения, — смущенно улыбнулся Лаци. — Знаешь, дядюшка Криштоф, еще совсем недавно я сам был таким…

— Это делу не помеха, — перебил его Ач. — Все мы с этого начинали. Я раньше был самым богобоязненным человеком, а потом жизнь выбила у меня из головы разную дурь. В первую мировую я увидел своими глазами столько крови и грязи, что понял: никакого бога на свете не существует, если бы он был, то не допустил бы такого… Произошло это со мной как раз в тех краях, где сейчас маршируют эти грязные фашистские мерзавцы, в Польше…

Ач замолчал, погрузился в воспоминания.

— А как это случилось, дядюшка Криштоф?

По лицу старика пробежала страдальческая улыбка.

— Было это под Черновцами, где мы как кроты зарылись в землю. И вдруг откуда-то с фланга по ходу сообщения на наши позиции просочилось сотни две черкесов. Пришлось защищаться топориками.

— Топориками? — удивился Лаци. — Насколько я помню, после куруцев[4] Ракоци топориками никто не воевал… Разве что сторонники Шандора Рожи…[5]

— Оружие это хорошее, можешь мне поверить. Острый топорик на длинной ручке… Каску рубит, словно картон. Сошлись мы врукопашную, тело к телу, не обойти, ни даже убежать, задние напирают на передних, раненые падают, их тут же растаптывают ногами. От вида крови все словно озверели.

Когда мы бросились навстречу черкесам, впереди меня бежал младший сержант Петер Паришак. Размахивая над головой топориком, он как очумелый кричал:

— Сейчас вы все подохнете!.. Сейчас вы все подохнете!..

А сам так ни одного черкеса и не смог ударить: такая была там толкучка. Я пробивался вслед за ним. Вдруг вижу, как в коричневой от загара шее Петера, сбоку от уха сантиметров этак на десять, торчит блестящий трехгранный штык, и хоть бы капелька крови на нем! Видно, штык был хорошо смазан. Когда же штык выдернули, кровь так и забила фонтаном из раны. Паришак камнем свалился на землю, а рукопашная продолжалась.

После боя мы смогли опознать убитых только по документам, так изувечены были люди. Я схватился с молодым черкесом, похожим на цыгана. Он хотел было проткнуть меня штыком, но я левой рукой отбил его удар, и штык прошел выше моей головы. Потеряв равновесие, черкес упал прямо на меня, я оттолкнул его. Он понял, что нанести мне второй укол штыком ему уже не удастся, и в глазах у него застыл ужас. Может, в этот момент он вспомнил свою мать… Лицо у него было растерянное и беспомощное, как у грудного ребенка, который выпал из люльки. И все-таки я ударил его топориком, метил в голову, но он как-то согнулся, и удар пришелся по плечу. Черкес упал на землю и попытался отползти от меня на четвереньках. Тогда я ударил его еще раз, по спине…

— Ужас!

— Да, человек порой превращается в дикого зверя. Этот бой был для меня большим уроком. Я думал: «Боже, не может быть, чтобы ты мог допустить такое, если ты существуешь».

Лаци испуганными глазами смотрел на Криштофа. Неужели этот тихий, душевный человек пережил такое? И неужели такое возможно еще раз?

Но старик уже сменил тему разговора, спросил о здоровье родных. Лаци и сам поинтересовался:

— А у вас что нового? Тетушка Ач здорова? А как Магда?..

— Живем потихоньку. Магда вот приболела что-то.

— А что с ней?

— Горло болит. Простудилась. Лежит в постели.

Лаци тут же решил, что проводит дядюшку Ача домой и навестит Магду. Более подходящего случая, чтобы поговорить с ней, не найдешь.

Магда лежала в постели с завязанным горлом. Она очень обрадовалась приходу Лаци. Протянула ему руку, улыбнулась:

— Как хорошо, что ты пришел… С ума можно сойти от скуки. Подвинь стул поближе, садись и рассказывай.

Криштоф вышел из комнаты, оставив их одних. Добрый старик не прибегал ни к каким хитростям, чтобы найти дочке жениха, потому что ценил свободу выбора и уважал права любви, но, что греха таить, с тех пор как он ближе узнал Лаци, в голове его не раз мелькала мысль о том, что этот парень как раз подошел бы его дочке.