Читаем Очерки, статьи онлайн бесплатно
Мэр Чёрч — большой любитель разных спортивных состязаний. Он ярый поклонник бокса, хоккея и других мужских видов спорта. Его милость — покровитель всех спортивных событий, которые привлекают потенциальных избирателей. Если бы на игру в прятки, чехарду и крестики-нолики приходили смотреть люди, которым по возрасту уже можно голосовать, мэр бы обязательно присутствовал. Но в связи с юным возрастом участников соревнований мэр вынужден воздерживаться от посещения вышеперечисленных мероприятий.
Прошлым вечером мэр и я присутствовали на встрече боксеров в Мэсси-Холл (Торонто). Нет, мы не вместе туда пришли, просто мы оба там оказались.
Появление мэра было впечатляющим. Он вошел, остановился и принялся кивать головой друзьям и просто знакомым лицам.
— Кто это? — спросил мой сосед.
— Это мэр, — ответил я.
— Так его! — выкрикнул мой сосед.
Мэру очень нравился поединок. Он успел пожать руки всем окружающим. Кажется, он не заметил, как бой прекратился, поскольку продолжал пожимать руки, когда звонок возвестил о конце раунда.
В перерыве между двумя раундами мэр встал и оглядел толпу.
— Что он делает? Считает зрителей? — спросил сосед.
— Нет, — сказал я. — Он дает возможность любящим спорт горожанам посмотреть на своего любящего спорт мэра.
— Так его! — грубо выкрикнул мой сосед.
В течение следующих двух раундов мэр заметил еще нескольких знакомых в толпе и всем им помахал. Кроме того, он пожал руку каждому военному в форме, некоторым по два и даже по три раза, — для верности.
В следующем раунде сильно побили Скотти Лиснера. Мэр ни разу не взглянул на ринг, но аплодировал громко — вместе с толпой.
Он повернулся направо и спросил:
— Лиснер побеждает, так ведь?
Сосед посмотрел на него с сочувствием.
— Я думал, что Лиснер лучше дерется, — сказал мэр. Он был удовлетворен разговором и принялся смотреть по сторонам в поисках кого-нибудь, кому еще не пожал руку.
В конце боя рефери посовещался с судьями и поднял руку противника Лиснера в знак победы. Мэр встал.
— Я рад, что Лиснер победил! — с энтузиазмом заметил он.
— А это точно мэр? — спросил мой сосед.
— Да, это его милость, наш мэр, любитель спорта, — ответил я.
— Так его! — завопил мой сосед шальным голосом.
Судя по всему, последний раунд понравился мэру больше всего. Конечно, он его не смотрел, зато он нашел еще нескольких человек, которым он до сих пор не пожал руки; к тому же ему очень нравилось свистеть и восторженно кричать. Иногда по невнимательности мэр начинал свистеть, когда все радовались, но он всегда инстинктивно исправлялся. Он умел переправлять свист на крик так легко и непринужденно, как переключают передачи «форда».
Когда бой закончился, мэр машинально произнес: «Все свободны» и бросился к своей машине, по привычке считая, что он на заседании городского совета.
Хоккей мэр любит так же сильно, как и бокс. Если бы на блошиные бега, или шведский пинокль, или на австралийское метание бумерангов ходили избиратели, полагаю, мэр сидел бы в первом ряду. Потому что мэр очень любит спорт.
У Канады никогда не было Дикого Запада. Возможно потому, что как только кто-нибудь переходил границу и начинал вести себя по-дикозападному, конная полиция северо-западного округа спокойно и решительно отправляла его туда, где он никому не сможет причинить вреда.
Дикий Запад был у Штатов. Был не хуже, чем показывают в фильмах. С картами, игрой в кости, настежь раскрытыми городами, врагами-индейцами, красным глазом, мошенниками в сюртуках, вечным плохим Билли Хартом, явными и неявными убийствами и прочими жизнеутверждающими вещами.
Там, где раньше валялись в пыли убитые краснокожие, теперь топчутся по той же пыли коммивояжеры.
Там, где раньше бродили лоси, теперь бродят члены Благотворительного и покровительствующего ордена лосей, вместе с масонами и остальными благотворителями. Таким образом, слова остаются, а смысл меняется.
Но Дикий Запад никуда не исчез. Он просто переехал. Сейчас он располагается на юго-западном берегу озера Мичиган, и плохие парни теперь катаются среди закоптелых джунглей из зданий, которые зовутся Чикаго.
Каждый год какой-нибудь член Конгресса или сенатор поднимается и зачитывает доклад, что за прошедший год двадцать два — двадцать семь американских граждан были убиты в Мехико. Все конгрессмены как один содрогаются от ужаса. Мехико — явно плохое место: «С этим нужно что-то делать. Так дальше продолжаться не может. Определенно нужно предпринять какие-то шаги».
Однако в Чикаго только за период с января по ноябрь этого года было совершено сто пятьдесят убийств. Если на десять месяцев приходится сто пятьдесят убийств, то получается... по одному убийству на каждые сорок восемь часов!
Быть может, это и не рекорд по сравнению с шахтерскими юродами Невады, где хвастаются, что регулярно убивают по человеку на завтрак. Впрочем, некоторые из этих завтраков сервированы заодно шерифом и его помощником, готовыми спровадить плохих парней куда подальше.
В Чикаго не считаются убийства, совершенные полицейскими. Если учитывать и вклад полиции, то будет точнее сказать, что в Чикаго убивают каждый день.
Предполагается, что Чикаго — «сухой» город. Но если кто готов заплатить двадцать долларов за кварту виски, он получит все, что хочет. В первые дни ужесточения «сухого закона» большая часть контрабандного виски доставлялась из Канады. Торговцы просто побоялись перевозить те огромные запасы, что были на Юге.
Теперь же у большинства виски на этикетке стоит надпись «Кентукки». Канадское стоит слишком дорого, а американского стало слишком много.
После небольшого перерыва азартные игры снова процветают. Конечно, в каждом городе есть такие игры, которые продолжаются, несмотря на все усилия полиции. Они не нуждаются ни в какой автоматике и проводятся где угодно. Когда полиция, например, устраивает облаву на игроков в кости, все, что им нужно, это подержать двери, пока остальные сгребут деньги в сумку из оленьей кожи и выкинут кости в окно — и все, никаких улик.
Если планируете покрутить колесо рулетки, то вам совершенно необходимо лишь одно — защита от полиции. Нельзя просто спрятать рулетку или выбросить в окно. Она дорогая, громоздкая и тяжелая. Поэтому прежде чем раскрутить рулетку, в притоне должны быть уверены, что перед облавой их обязательно предупредят и дадут время спрятать оборудование.
Сейчас всем известно, что на западной стороне Чикаго есть игорный дом, где ставки в рулетке так же высоки, как в Монте-Карло. Так что убийства, выпивка и азартные игры процветают на новом Диком Западе так же, как и на старом.
Теперь считают, что причина того, что Чикаго так облюбован преступным миром, а Торонто — наоборот, кроется в силах местной полиции. В Торонто организованность, эффективность и честь мундира развиты как нигде в мире. Все жулики держатся подальше от Торонто, потому что знают репутацию этой силы. Благодаря этому репутация у города почти такая же, как у Доминиона с его северо-западной конной полицией.
Количество преступлений в Чикаго прекрасно характеризует состояние местной полиции. Даже если вы сумеете избежать косы мрачной старухи, то бишь самых разнообразных убийц, то в складках ее савана наверняка припасен для вас серп. К примеру, в этом году в Чикаго под колесами машин погибло двести двадцать человек.
Не возвращайтесь на старый фронт. Если вашу память все еще бередят воспоминания о том, что творилось ночью в грязи Пашендейля, или о первой волне, захлестнувшей склоны Вими, не пытайтесь вернуться туда и воскресить их. Это ничего не даст. Новый фронт похож на старый в такой же мере, как ваша достопочтенная голень с тонким белесым шрамом — на ногу, которую вы, присев, перевязывали жгутом, в то время как кровь промочила портянки и сочилась в ботинок; ногу, на которую вы потом хромали с самодельным «костылем» в перевязочный пункт.
Отправляйтесь на еще чей-нибудь фронт, если угодно. Воображение выручит вас, восстановив картину случившегося. Но не вздумайте вернуться на свой собственный: каждая изменившаяся мелочь, невероятная, запредельная, мертвенная тишина, глянцевая зелень полей, когда-то изрытых минными воронками, траншеями и проволокой, объединятся против вас и уверят, что места и события, казавшиеся такими важными, — не более чем наваждение или выдумка, которую вы сами же себе внушили. Это всё равно что войти в сумрачную пустоту театра, где орудуют уборщицы. Мне это известно наверняка — я возвращался на свой старый фронт.
Поля сражений — не единственное, что изменится по виду и ощущениям, вернется к первоначальному зеленому покою, разровняет воронки, зарастит траншеи, разрушит и разгладит блиндажи, выкорчует и сгноит огромную груду проволоки. Что ожидаемо и неизбежно, изменятся и ваши чувства на поле боя, когда причину его святости — мертвецов — откопают и перезахоронят на больших опрятных кладбищах во многих милях от места гибели. Города, в которых вы когда-то квартировались, но не тронутые войной, поразят вас сильнее всего. Наверняка вы любите не один маленький город, но вряд ли кто-то, кроме штабного офицера, способен любить поле боя.
Может, за старым канадским фронтом еще и остались города с чудными фламандскими названиями и узкими мощеными улицами, которые сохранили свое волшебство. Может, такие города и есть. Я сам только что вернулся из Скио. В войну это был красивейший город, но теперь я его не узнал — и многое бы отдал, чтобы туда не возвращаться.
Скио был одним из самых потрясающих мест на земле. Маленький городок в Трентино под хребтом Альп — средоточие веселья, отдыха и красоты, о которых только может мечтать человек. Когда нас там расквартировали, все были в изумлении и только и делали, что говорили, как замечательно будет вернуться и жить здесь после войны. Хорошо помню первоклассный отель «Дью Спади» с великолепной едой и то, как мы называли завод, в котором расположились: «Загородный клуб Скио».
В тот день мне показалось, что город съежился. Я прошелся по длинной и узкой главной улице, разглядывая выставленные в витринах рубашки в крапинку, дешевую китайскую посуду, открытки, на которых молоденькие парень с девушкой смотрели друг на друга семью разными способами, черствую, тоже в крапинку, выпечку и большие круглые ломти кислого хлеба. Конец улицы упирался в горы, но неделю назад я был в ущелье Святого Бернарда, и теперь, без снежных шапок, они показались скучными и бороздчатыми от дождя, немногим лучше холмов. Тем не менее я долго не сводил с них взгляда, а затем спустился по другой стороне улицы к главному бару. Начинало накрапывать, владельцы магазинов опускали жалюзи.
— А город с войны изменился, — сказал я недовольной краснощекой девушке с черными волосами, которая сидела на высоком табурете и вязала за оцинкованной барной стойкой.
— Да? — откликнулась она, не пропустив ни петли.
— Я был здесь в войну, — осмелел я.
— Много кто был, — тихо ответила девушка с горечью. — Grazie, синьор, — произнесла она с механической надменной любезностью, когда я расплатился за напиток и вышел.
Да, это был Скио. «Дью Спади» тоже съежился до крохотного постоялого двора; с завода, где мы квартировали, доносился приглушенный шум, старый вход был замурован кирпичами, а струя навозной грязи чернила реку, в которой мы любили купаться. От всего этого земля уходила из-под ног. На следующее утро, проворочавшись ночь без сна, я вышел под дождь.
В Скио был сад со стеной, поросшей глициниями; в жаркие ночи мы потягивали там пиво под похожей на бомбу луной, которая вычерчивала причудливые тени от раскинувшегося над столом платана. После вечерней прогулки мне уже хватило благоразумия, чтобы не пробовать его разыскать. Может, его никогда и не было.
Может, в Скио вовсе не было войны. Я погрузился в воспоминания, лежа на скрипучей кровати в отеле и пытаясь читать при свете электрической лампы, висящей посередине высокого потолка; затем выключил ее и выглянул из окна на дорогу, где сквозь дождь тускло светился фонарь. Это была та же самая дорога, по белой пыли которой в 1916 году маршировали батальоны. «Бригата Анкона», «Бригата Комо», «Бригата Тоскана» и еще десяток бригад рванулись с Карсо, чтобы остановить атаку австрийцев: те уже преодолели горную стену и начинали спускаться в долины, ведущие к венецианской и ломбардской равнинам. В те дни это были славные войска; ранним летом они маршировали в пыли, отражали атаки на линии Галио — Азиаго — Канов, а затем погибали в горных рытвинах и сосновых лесах на склонах Трентино, ища укрытие на бесплодных скалах и валясь в медленно тающие летние снега Пасубио.
Это была та же самая старая дорога, по пыли которой те же самые старые бригады в июне 1918 года хлынули к Пьяве, чтобы остановить еще одну атаку. Их лучшие бойцы погибли на скалистом Карсо, в сражении у Гориции, на горе Сан-Габриэль, Граппе — во всех местах, в которых гибнут люди и о которых никто даже не слышал. В 1918-м они маршировали уже не с таким пылом, как в 1916-м; некоторые отряды безнадежно отстали, и после того, как батальон превратился в облако пыли на горизонте, еще долго можно было видеть несчастных постаревших парней, которые бредут по обочине дороги, чтобы дать хоть немного отдыха измученным ногам, обливаются потом под ранцами, винтовками и мертвенным итальянским солнцем, борются с невыносимым и нескончаемым головокружением.
Итак, мы добрались до Местре, когда-то крупной станции снабжения, путешествуя первым классом в пестрой компании зловонных итальянских спекулянтов — они направлялись в Венецию на отдых. Там мы арендовали автомобиль до Пьяве, устроились на заднем сиденье и принялись изучать карту и местность по обочинам длинной дороги — она рассекала ядовитые зеленые адриатические болота, захватившие все побережье возле Венеции.
Около Порто-Гранде, в нижней дельте Пьяве, где австрийцы и итальянцы атаковали и контратаковали друг друга по пояс в трясине, наша машина остановилась в безлюдной части дороги. Та выглядела насыпью посреди зеленой болотной пустыни. Настало время долгой, грязной и липкой возни с регулировочным механизмом; пока шофер с ним разбирался, пока посадил в палец стальную занозу, пока моя жена, Хэдли, вынимала ее иглой из нашего походного рюкзака, — мы изжарились на солнце. Затем ветер согнал туман с Адриатического моря, и за трясиной показалась Венеция и серожелтая водная гладь, напоминающая декорации к волшебной сказке.
