Читаем Очарованная душа онлайн бесплатно

В своём обращении «К читателю „Кола Брюньона“», написанном в мае 1914 года, я говорил о «десятилетней скованности в доспехах „Жан-Кристофа“, которые сначала были мне впору, но под конец стали слишком тесны для меня». Необходимо было переменить обстановку. И я так и поступил, отдавшись работе над книгой, пронизанной «вольной галльской весёлостью»; она была закончена раньше других произведений, начатых задолго до неё.

В числе этих произведений был задуманный мною роман «в несколько трагической атмосфере „Жан-Кристофа“»[1] (сегодня я могу смело опустить смягчающее слово «несколько», ибо вот уже двадцать лет, как трагизм стал ещё более грозно тяготеть над миром). Этим романом и была «Очарованная душа». Книга эта уже начинала проступать в глубине первозданного хаоса творчества.

Предисловие к последней книге «Жан-Кристофа» помечено октябрём 1912 года. В те же дни вечно ищущая мысль продиктовала мне:

«Следует расширить границы добра и зла».

И моя мысль искала нового поприща в изображении «противоборства двух поколений современности — поколения мужчин и поколения женщин, каждое из которых достигло различного уровня в своём развитии… Не существует (а быть может, никогда и не существовало) такого положения, когда бы развитие женщин и мужчин одной эпохи шло параллельно. Поколение женщин всегда либо опережает на целый век поколение мужчин своего времени, либо отстаёт от него… Женщины наших дней завоёвывают себе независимость. Для мужчин это уже вопрос прошлого…»[2].

Главная героиня «Очарованной души», Аннета Ривьер, принадлежит к авангарду того поколения женщин, которому во Франции пришлось упорно пролагать себе дорогу к независимому положению в борьбе с предрассудками и злой волей своих спутников-мужчин. В конце концов была одержана решительная победа (во всех областях, за исключением политики, где в романских странах всё ещё продолжается ожесточённое сопротивление старшего поколения мужчин). Но борьба для передового отряда была трудной, особенно трудной она была для тех женщин, бедных и одиноких, которые, подобно Аннете, не побоялись превратностей, связанных с внебрачным материнством. Зато жизнь, полная испытаний и мужественного одиночества, когда каждая из редких в то время женщин-борцов ничего не знала о других своих соратницах и должна была рассчитывать лишь на себя, выковала характеры более свободолюбивые и стойкие, чем у большинства мужчин того же поколения… Достигнутая победа не могла не замедлить продвижения вперёд тех, кто следовал за первой шеренгой. Ибо лишь ценой испытаний и преодоления препятствий представители рода человеческого — мужчины и женщины — продвигаются вперёд… Слава богу, испытаний и препятствий всегда было достаточно в жизни моей духовной дочери и спутницы Аннеты. До последнего дня Аннета Ривьер[3] «стремится к морю… Никакого застоя! Вся жизнь в движении… Всегда вперёд! Даже в смерти волна несёт нас… Даже в смерти мы будем впереди…»[4]

Эта Река жизни, к истокам которой я припал, возникла предо мною ещё в октябре 1912 года, но должна была ждать девять лет, прежде чем прийти в движение. Ибо океан войны, долго кативший свои кровавые волны, начиная с 1914 и вплоть до 1920 года, наполнял мою душу глубокой печалью и скорбью о погибших. Мой разум был захвачен борьбой, отражением которой явились «Лилюли» и «Клерамбо». Этот период завершился в 1919–1920 годах духовным и физическим кризисом, обновившим мою душу и тело.

В 1921 году моя прежняя жизнь умерла и была отброшена, «как пустая оболочка… Умрём, Кристоф, чтобы родиться вновь!» И невольным символическим актом, подтверждающим это, явился мой отъезд из Парижа, где я до тех пор сохранял своё жилище: я навсегда покинул Францию и поселился за её пределами.

Запись, которую я сделал в те дни, относится к задуманному мною произведению, но её вполне можно было применить, хотя я об этом и не подозревал, и к моей собственной жизни.

«События — всего лишь внешние поводы. Они, в лучшем случае, освобождают пружину, которая была сжата медленным давлением внутренней необходимости».

Отъезд из старого дома, из старого квартала, из моего старого родного края, где были выношены произведения довоенной поры, перевернул страницу… «Прощай, прошлое!..» Открывалась новая глава.

Я покинул Париж в конце мая 1921 года, а уже в первой половине июня, в Вильнёве, записывал:

«Начат новый роман, „Аннета и Сильвия“. Чувство огромного удовлетворения. Незнакомое существо поселяется во мне, и я проникаюсь его жизнью, его мыслями и его судьбой»[5].

Этот доставлявший мне наслаждение труд продолжался на одном дыхании с 15 июня по 18 октября 1921 года, когда роман «Аннета и Сильвия» был закончен.

В уже приводившейся выше записи говорится:

«Обычно принято писать историю событий человеческой жизни. Это глубоко ошибочно. Истинная жизнь — жизнь внутренняя».

И предисловие к первому изданию «Аннеты и Сильвии» обещает «повесть о духовном мире одной женщины; о долгой жизни, прожитой в согласии с совестью, жизни, богатой радостями и печалями, не свободной от противоречий, полной заблуждений и вечно стремящейся не к Истине, ибо она недоступна, а к внутренней гармонии, которая и есть для нас высшая Истина».

Внутренняя жизнь Аннеты отличается, скажем, от жизни Жан-Кристофа не только потому, что это жизнь женщины, и к тому же ещё женщины другого поколения[6], но и потому, что Аннета, неспособная освобождаться от порывов страсти с помощью непрерывного процесса духовного творчества, который повелевает и обуздывает, куда более беспомощна перед лицом бурлящих в ней подспудных сил.

Никто из окружающих не подозревает о таящейся в недрах её души буре страсти. Сама Аннета долгое время не замечает опасности. Внешне её существование напоминает пруд, дремлющий в глуши Медонского леса[7]. Но интерес произведения и заключается в том, что в душе уравновешенной, порядочной и рассудительной женщины, неведомо для неё самой, незримо живёт любовное начало, не признающее границ Fas и Nefas[8].

Это любовное начало последовательно принимает несколько обличий. Сперва смутная любовь к отцу — чувство тревожное и значительно более сильное, чем в этом отдаёт себе отчёт сама Аннета; чувство это проявляется неожиданно после смерти отца и обнаружения его тайных связей. Затем страстная привязанность к сестре — привязанность, которая подвергается испытанию во время мимолётного появления прекрасного Париса, превратившего сестёр в соперниц (после короткой вспышки ревности сначала одна, потом другая уступает любимого человека сестре). Позднее — любовь матери к сыну, занимающая особое место среди множества других грозовых порывов страсти, которая в браке и вне брака ищет неосуществимой гармонии. Сын так и не узнает всей силы этой любви, ибо Аннета, которая в долгих одиноких битвах обрела способность владеть своими чувствами, позволяет пробиваться наружу лишь слабому отблеску горящего в её душе пламени. Теперь она — и только она — знает о том мире страстей, который пылает в её груди и до которого людям нет дела. Несколько лет спустя, в годы войны, — вспышка страстного сострадания к человечеству, оскорбляемому, ненавидимому и попираемому звериными инстинктами, рождёнными шовинизмом, и — как реакция на всё это — проявление самоотверженной любви к попавшему в плен раненому врагу, которого осыпает бранью одичавшая толпа. Наконец, когда жизнь Аннеты уже клонится к закату, душа её, стремящаяся к Бесконечному, раскрывается во всей своей бездонной глубине[9].

Я воспроизвожу здесь лишь основные линии развития образа героини, определившиеся с первого же дня работы над произведением; некоторые стороны замысла переделывались и исправлялись[10] на протяжении последовавших затем десяти лет труда, перемежавшегося с работой над другими произведениями, которые обогатили первоначальный замысел книги.

Но в главном характер героини остался неизменным: бесконечная, безбрежная Река её внутренней жизни с начала и до конца несёт свои воды невидимо для всех, даже для взгляда самых близких людей, так что и самые близкие не подозревают о быстрине её и стремнинах. Один лишь сын в какой-то мере ощутит их благодаря душевному взаимопониманию, но, несмотря на связывающее их кровное родство и, наконец, возникшую глубокую нежность, мать не открывает даже самому любимому существу тайны своей глубоко скрытой духовной жизни.

Таким образом, жизнь Аннеты развивается в двух параллельных плоскостях, и посторонним ведома лишь жизнь внешняя. Что касается жизни внутренней, то в ней Аннета всегда остаётся одна.

Одна, среди пламени, окутанная священным покрывалом. Для чего пылает этот вечный огонь, который, порою кажется, горит без цели, изменяет своё направление, но сам пребывает неизменным, поддерживает жизнь и в то же время служит источником мук? Почти на пороге смерти Аннета найдёт, наконец, ответ на этот вопрос — ответ, который заставит её понять и принять это горение.

Когда, на склоне дней, она вновь обозревает Реку своей жизни, её поражает несоответствие между силой пламени и горючим материалом, питавшим его. Каждый из тех, на кого была направлена её любовь, призрачен. Воистину ею владели чары: в этом ключ к книге и смысл её названия, которое я намеренно оставил загадочным. «Очарованная душа» на протяжении всей жизни сбрасывает призрачные покровы, которые её окутывают. Каждый раз, освобождаясь от покрова, она ощущает себя нагой. Но новый покров заменяет сброшенный. Каждый том произведения — новое воплощение великой Мечты. «Очарованная», лихорадочно вырываясь из-под власти грёз, всё время переходит от одной грёзы к другой, вплоть до последней (последней ли?), — когда агония окончательно обрывает нить, связывающую Аннету с миром живых.

Но если всё преходяще, если всё — наваждение, остаётся всё же важнейшая сила — способность мечтать и грезить, остаётся Великий чародей — жизненный порыв, который постоянно творит и возрождает. Он — в ней. Он — источник её жизни. Аннета, как и Жан-Кристоф, хотя и в совершенно ином плане, принадлежит к великой когорте творческих натур[11]. Она создаёт живые существа, реже — произведения. «Она никогда не пишет ради того, чтобы писать. Она делает это лишь в те редкие минуты, когда задыхается, утратив всё, что поддерживает жизнь, и когда она вынуждена питать свой внутренний огонь собственным естеством; и тут она испускает дикие вопли поэзии, исторгнутые из её души страстью»[12]. Она — дочь, сестра, возлюбленная, мать, она — «вселенская Мать», которая, приобщившись в последние дни своей болезни к радостям и страданиям всех живущих, выражает своё чувство в лепете, где слышится угасающее блаженство:

«Дитя моё, дитя моё, Мир! Разве не лучше тебе было в моём лоне? Зачем ты появился на свет?..»[13]

В начале романа Аннета ещё не имеет никакого представления о бездне своей души, где бьёт ключом источник жизни. Первая книга — «Аннета и Сильвия» — лишь указывает на пробуждение от блаженного сна, от сладости оцепенения без сновидений, в котором Аннета пребывала до смерти отца. Сон этот грубо обрывается кошмаром смерти. Сердце в отчаянии устремляется навстречу иллюзиям нелепой любви; неосознанный, безотчётный порыв чувств мечется и бьётся, словно обезумевшая птица, и сердце, не рассуждая, делает свой выбор. Но великая Иллюзия не бесплодна: она даёт жизнь ребёнку.

В книге «Лето» собственно и начинается произведение, начинается подлинная жизнь, для которой «Аннета и Сильвия» служила лишь весенней прелюдией. Многие на этой прелюдии и остановятся, подобно тому как они остановились на книге «Заря» в романе «Жан-Кристоф»; так поступят те, кто ищет в музыке не откровения, а ухода от жизни, кто пользуется ею, как повязкой для глаз. Однако подлинный смысл «Очарованной души», как и «Жан-Кристофа», в том и состоит, чтобы сорвать одну за другой все повязки.

В то время как незрячая красавица Аннета бьётся в тенётах своих иллюзий — иллюзии ребёнка, иллюзии возлюбленного, иллюзии жизни вдвоём, — суровая рука её судьбы, которую называют случаем и которая оказывается мудрее здравого смысла, превращает благосостояние и беззаботную жизнь героини в руины и заставляет её переступить порог vita nuova[14].

Заметки, относящиеся к августу 1921 года, гласят:

«Бедность для Аннеты играет ту же роль, что жизнь на чужбине для Кристофа. Она заставляет её взглянуть на мир другими глазами и помогает проникнуть в лживую сущность современного общества, которую Аннета при всей своей честности не замечала, пока сама была частью этого общества.

День, когда Аннета начинает трудом добывать свой хлеб, знаменует для неё начало эры подлинных открытий. В числе этих открытий нет любви. Нет и материнства. Инстинкт материнства жил в ней уже раньше, и жизнь недостаточно полно удовлетворяла его. Но с того дня, как Аннета переходит в лагерь нищеты, ей открывается мир.

И прежде всего — чудовищная бесполезность жизни, девяти десятых жизни, которую современное общество сделало столь уродливой… (Особенно жизнь женщин…)

Есть, спать и рожать: да, к этому сводится полезная часть жизни. А всё остальное? Колесо вертится. Но вертится оно вхолостую… Действительно ли мужчина создан для того, чтобы мыслить? Пожалуй, можно сказать, что он себя в этом убедил, что он внушил себе эту обязанность и выполняет её, как все остальные, освящённые временем обычаи. Но он не мыслит. Он, словно пёс, дремлет на цепи своих каждодневных занятий, своих удовольствий и огорчений… Что же сказать о женщинах?..»

В книге «Лето» Аннете открывается «то, что таится под оболочкой современной цивилизации, с её роскошью, её искусством, суетой и шумихой… Как редки люди, жизнь которых — осуществление закона. Необходимости!.. О, до чего непрочно здание человеческого общества! Оно держится лишь силой привычки. И рухнет сразу…»

Здесь Аннета впервые предвозвещает грядущее землетрясение, которое через пятнадцать лет всколыхнёт Европу и мир великими войнами и Революциями!

Бедность, эта мистическая невеста Poverello[15] из Ассизы, не только наполняет душу братскими чувствами к обездоленному люду. Она выявляет новую светлую мораль. Не ту, прежнюю, урезанную и чахлую мораль запретов и молитв, судилищ и исповедален, которая является сторожевым псом разделённого социальными перегородками общества, а новую мораль Труда… Труд — это единственный титул истинного благородства! Это — мощь и радость человека-творца, другими словами — единственного существа, которое живёт по-настоящему, единственного существа, которое принадлежит к вечным силам. Труд проявляется в каждом — скромном и великом — творческом деянии, направленном на благо человеческого общества. Действовать, действовать в общих интересах — в этом одном и заключается Добродетель в высоком смысле слова. Всё остальное относится к области «малой добродетели».