Читаем Очарованная даль онлайн бесплатно

Гога проснулся от заунывного крика:

— Сайдер! Сайдер!

Он выглянул в окно: вдоль состава прохаживался подросток-японец в не новой, но аккуратной коричневой форме, с деревянным ящиком, в котором в специальных гнездах стояли бутылки с фруктовой водой.

«Сидр! — догадался Гога. — Надо попробовать». О нем часто говорила мадам Люси как о несравненном напитке, но в Харбине сидр не изготовляли.

Гога поманил подростка. Тот подошел, протянул бутылку и бумажный стаканчик (тоже новинка!), получил деньги, отсчитал сдачу и, отвесив вежливый поклон, отошел.

Шел восьмой час утра, пассажиры еще спали. На перроне небольшой станции, кроме подростка и дежурного в красном кепи, никого не было, даже полицейских; и, как позднее убедился Гога, японскую полицию, пока вокруг все шло нормально, никто никогда не видел. Зато она видела всех. Стоило случиться какому-нибудь уличному происшествию, и немедленно, словно из-под земли, возникали молчаливые, настороженные люди в одинаковой форме и делали свое дело.

Поезд тронулся без привычного троекратного удара станционного колокола, но никто за вагонами не бежал, никто не опаздывал: все успели сесть вовремя. Впрочем, таких было очень мало. В окне на минуту появилась и уплыла назад низко кланяющаяся молодая японка в сиреневом кимоно, с ребенком за спиной: видимо, провожала мужа в Дайрен, до которого было уже недалеко.

Мягко подрагивая на рельсах и время от времени плавно поворачивая то вправо, то влево, поезд шел вдоль все сужавшейся оконечности Ляодунского полуострова, приближаясь к его крайней точке.

За окном почти ничего не менялось: однотипные домики вокзалов, дежурный в красном кепи, подросток все с тем же сайдером, на вкус оказавшимся напитком довольно приятным, но отнюдь не таким уж замечательным. Создавалось впечатление, что приезжаешь все время на ту же, первую станцию, — настолько однообразно-аккуратно, без всяких особых примет все выглядело, разве что народу на перронах становилось больше. Но все равно никто не бежал, не кричал, не толкался. Коренастые, низкорослые люди с портфелями в руках, очень опрятные — все при галстуках, многие с твердыми, крахмальными воротничками — деловито проходили к своему вагону, занимали места и тут же принимались читать газету. Порядок настолько безупречный, что делалось даже скучно. Здесь уже провожающих не было: с пригородных станций главы семей ехали, чтоб вечером вернуться обратно. И ни одного европейского лица, только японцы и совсем изредка китайцы: путевые рабочие, продавцы газет, сигарет, сладостей, носильщики. Все надписи, вывески, извещения — только на японском языке. Создавалось впечатление, что попал в Японию, на самом же деле это была Южно-Маньчжурская железная дорога, Мантэцу, нечто вроде японской автономной области внутри чужой страны. То, что Китайская Восточная железная дорога являлась такой же русской автономной областью внутри той же страны, Гоге никогда в голову не приходило. Он к этому привык с детства, и это было удобно.

По вагону прошел, опрятный как все здесь, сдержанно-предупредительный проводник и опять же по-японски известил, что поезд подходит к конечному пункту маршрута — Дайрену.

Гога высунулся из окна, с интересом глядя перед собой, но увидел лишь контейнеры, пакгаузы, вагоны, стоящие на запасных путях, — то есть все то, что составляет неаппетитную изнанку любого города.

Помня наставления отца, Гога поручил свой багаж комиссионеру (наконец-то русское лицо!), передал ему свой билет на пароход и освободился от всех хлопот.

— Вы на «Хотен-мару» едете? — спросил комиссионер. — В Шанхай?

— Да.

— Ваш пароход отходит в пять часов вечера. К четырем будьте на пристани. И ни о чем не беспокойтесь, я сделаю все, что надо. Паспорт у вас при себе или в чемодане?

— При себе.

— Правильно. Вы нашу таксу знаете?

Гога вопросительно посмотрел на расторопного мужчину в фуражке с броскими белыми буквами на околыше: «Отель Савой». Тот сказал:

— По пятьдесят сен с места и две иены за услуги.

Мест у Гоги было два. Всего, значит, три иены. Дороговато, но терпимо. Примерно так и предполагалось при подсчете дорожных расходов. Гога кивнул в знак согласия.

— Моя фамилия Котов, — продолжал мужчина в фуражке. — Я буду ждать вас на пристани около трапа второго класса.

— А где это?

— Ну, там найдете. Любой укажет. Теперь можете идти в город. Вы первый раз в Дайрене?

— Да.

— Погуляйте, посмотрите. Только не вздумайте ехать в Порт-Артур, не успеете. Зайдите в «Мицукуси» — там много товаров и все дешево.

— А до Порт-Артура сколько времени надо ехать? — Об этом историческом месте Гога последнее время и не думал, но теперь, когда Котов упомянул о нем, вдруг ощутил острое желание непременно побывать там. Кто знает, когда еще выпадет такая возможность?

— Часа полтора, не меньше, смотря как ехать.

Гога взглянул на часы — без четверти девять. Семь с лишним часов. Неужели не успеет? Он это и высказал комиссионеру.

— Так-то так, да ведь всякое может случиться. А вдруг машина испортится? У меня намедни был такой случай. Вот тоже молодой человек вроде вас ехал. Я ему вещи погрузил, бумаги все выправил, жду-жду, а его все нет. В последний момент пришлось все с парохода снимать. Билет пропал да и неприятности были с полицией: у тебя, мол, виза транзитная, зачем задержался на три дня? Иди да объясняй. Здесь вам не Харбин, здесь — строго. Хорошо, что у меня в паспортном столе знакомый нашелся. Десять иен обошлось…

Гога слушал и понимал, что комиссионер прав — лучше не рисковать. Но перспектива посетить знаменитый универсальный магазин с первыми в Азии эскалаторами все-таки мало прельщала его. Лучше просто погулять по городу.

— А какая здесь главная улица? — спросил он.

— Ямачата-Дори. Она как раз к порту ведет.

Расставшись с комиссионером, Гога прошел через просторный, безупречно чистый зал ожидания и вышел на привокзальную площадь. Необычайное, прежде никогда не испытанное чувство охватило его — ощущение полной своей независимости, свободы от всяких обязанностей: путешественник, думающий только о том, как бы поинтереснее провести имеющееся в его распоряжении время. Он постоял несколько минут, осматриваясь и решая, в какую сторону идти. Залитая прозрачно-золотыми лучами утреннего солнца площадь сверкала и переливалась чистыми красками погожего летнего утра. Прямо, как видно, к центру города, вела довольно оживленная, густо обсаженная деревьями улица. Гога решил двинуться по ней. Он шел по чисто выметенным, обильно политым тротуарам, мимо открывающихся магазинов, парикмахерских, пивных баров (которые здесь попадались часто), ресторанчиков, газетных киосков и вскоре вышел на большую круглую площадь… «Охироба» — прочел он написанное наконец латинскими буквами название. Отсюда в четыре стороны радиально расходились широкие улицы (по одной из них он пришел), а прямо перед ним высилось шестиэтажное массивное здание, явно еще русской постройки, с величественным подъездом и мощной колоннадой по фасаду, — «Ямато-отель». Гога знал, что во всех японских городах лучшие гостиницы называются так.

Обойдя вокруг площади и полюбовавшись на нее под всеми ракурсами, Гога остановился около лотка, в котором, как ему показалось, продавали мороженое, но это было «кори», японское летнее лакомство. Пожилой японец, выглядевший весьма щеголевато в рабочем комбинезоне и бело-красном бейсбольном кепи, быстро настругал ему в тарелку от глыбы льда целую снежную горку и полил ее из двух бутылочек красным и синим сиропами, взыскав всего пять сен. Яство выглядело очень привлекательно, но на вкус снег и оказался снегом, чуть подслащенным и подкисленным. Однако, не желая обижать вежливого продавца, Гога заставил себя проглотить всю горку.

И тут Гога вспомнил, что не видел еще моря — ведь нельзя же считать морем скрытые розовато-голубой дымкой пустоты, которые возникали вдалеке то справа, то слева при подъезде к Дайрену.

Рокотан, Хошигаура, Какагаси… Гога помнил названия приморских курортных мест в окрестностях Дайрена. И хотя первое привлекало больше своим названием, в самом звучании которого слышался шум морских волн, он все же решил ехать в Хошигаура, о котором ему много рассказывал Алеша Кокорев, проводивший там каждое лето. Гога даже знал, на каком номере трамвая туда добираться.

Гога стоял на берегу моря. Первый раз в жизни он видел его воочию. Говорить, обмениваться впечатлениями было не с кем, да он бы и не решился нарушить своей речью мудрую тишину, которая разливалась окрест и которой не противоречили ни звук проходящих время от времени трамваев, ни другие, улавливаемые слухом признаки присутствия человека. Теперь перед ним была не пустота, а простор — необъятный, безмятежный, веющий солоноватой прохладой синий простор, такой прекрасный и такой величественный, которого он и представить себе не мог.

Непроизвольно выплыли из памяти эти строки.

Правее виднелся пляж, там были люди, кабинки, яркие зонты, лодки, — все такое знакомое по Харбину, по яхт-клубу, но даже смотреть в ту сторону не хотелось, — все это было обыденным; а сейчас хотелось чего-то особенного, соответствовавшего тому необыкновенному, что расстилалось перед его глазами.

Подумать только, ведь эта масса синей, переливающейся золотом, как бы затканной солнечными нитями, воды тянется на добрую треть земного шара и противоположный берег — уже Америка! Разве может что-нибудь другое в природе дать подобное ощущение соседства с материком, находящимся в десятке тысяч миль от тебя?

Гога стоял ошеломленный, впервые в жизни почувствовав огромность и значительность окружающего мира и собственную микроскопичность в пространстве и во времени. Но, как ни странно, это осознание не подавляло и не унижало его. Наоборот, оно наполняло его ощущением сопричастности прекрасному, гармоническому целому, поразительной слитности и с этим необъятным морем, с этим теплым золотистым песком, с этой доброй зеленью деревьев и трав, с людьми — такими же частицами, как он сам, видимо, все же нужными для чего-то, раз им дано существовать.

Из этого состояния его вывел сигнал автомобиля. Гога вздрогнул, как человек, внезапно пробужденный ото сна, и обернулся. Да, сигналили ему. Крохотная машина, вмещавшая тем не менее четырех пассажиров, остановилась неподалеку, и шофер-китаец, высунувшись в окно, обратился к нему на довольно сносном русском языке:

— Хозяин! Порт-Артур — хочу ехать? Одно место есть.

Гога заглянул внутрь. Там сидели какие-то иностранцы, двое мужчин и женщина.

В Порт-Артур? Эх, конечно, надо бы съездить, да ведь вот, не советовал же комиссионер, настоятельно не советовал. Гога посмотрел на часы — половина двенадцатого. В его распоряжении четыре с половиной часа. Полтора туда, полтора обратно, полтора часа можно провести там. Неужели не хватит?

— А сколько туда езды? — спросил он на всякий случай.

— Один час, — ответил шофер с улыбкой, подняв указательный палец.

— Не больше? — усомнился Гога.

— От Дайрена больше. Здесь близко.

Шофер лукавил, проехал он всего треть расстояния, но на Гогу этот аргумент подействовал. Узнав, что шофер повозит в Порт-Артуре по всем интересным местам и доставит обратно в Дайрен прямо в порт, Гога решился. Правда, обходилась поездка в пять иен, но… где наша не пропадала!

Миновали живописные Черные Скалы, оставили справа огромное водохранилище. Дорога поднималась все выше и выше в горы. Наконец на лесистом склоне открылся небольшой поселок. Шофер повернулся к пассажирам:

— Порт-Артур.

Гога с жадным любопытством смотрел во все глаза, но нигде не видел фортов, отслуживших свой век, грозных бастионов, траншей, опоясывающих кручи. Где же здесь воевали? Автомобиль подъехал к одноэтажному, стоящему углом на две улицы дому и остановился. «Музей порт-артурской обороны» было написано на трех языках: японском, русском, английском. Такое название удивило Гогу. Оно звучало так, будто составлено было русскими, ведь это они обороняли крепость. Но музей-то принадлежал японцам. Еще больше удивился Гога, войдя в вестибюль. На почетном месте, на возвышении в самом центре обширного помещения висели два портрета совершенно одинаковой величины, симметрично расположенные: адмирала Того и адмирала Макарова. Оба украшены гирляндами живых цветов и перед каждым — большие вазы с живыми цветами. Под каждым — ярко начищенная медная дощечка с соответствующими надписями, опять же на трех языках. Гога был поражен уважением японцев к недавнему своему противнику и подумал о том, что, может быть, подлинная национальная гордость и заключается в том, чтоб стать выше мелких временных чувств, воздав должное храброму врагу.

И дальше в музее все было выдержано в том же духе. В правом зале по стенам висели портреты как японских, так и русских генералов, принимавших участие в боях за крепость. На одном из почетных мест находился портрет генерала Кондратенко, рядом — не меньших размеров — портрет генерала Стесселя. Русские не жаловали Стесселя, и Гога тоже привык считать, что тот не исчерпал всех возможностей обороны крепости. Некоторые чуть ли не в измене его обвиняли, а вот японцы относились к нему с равным вниманием. Надо думать, изменнику они бы почестей не оказывали.

В следующем зале за витринами были выставлены реликвии обеих сторон: боевые ордена, медали, формы солдатские и офицерские. Вот залитый кровью мундир русского солдата. Рядом такой же — японского. Пробитая пулей ряса православного священника…

После музея шофер подъехал к знаменитому 2-му бастиону, и тут уже Гога не особенно удивился, увидев обелиск, поставленный японцами. На рваном, живописном обломке скалы, окруженном массивными, чугунными цепями, провисавшими с четырех бетонных подпорок, по-японски было написано, что на этом месте пал смертью героя от осколка японского снаряда русский генерал Кондратенко, командовавший бригадой, защищавшей бастион. «Откуда же атаковали японцы?» — спрашивал себя Гога. Подход к этой крутой скале был только тот, по которому уже пешком они поднялись сюда, но он явно был в глубине обороны русских. Неужели с той стороны? Гога с опаской заглянул вниз: почти отвесная скала обрывалась в ущелье, покрытое лесом. Да, оттуда, подтвердил шофер, не раз возивший сюда туристов. Гога и сам видел, что больше неоткуда было.

Какая доблесть! Какими храбрецами надо быть, как презирать смерть, какой сноровкой обладать, чтоб взобраться по такому склону!