Читаем Общество девушек без души онлайн бесплатно

Лора Стивен

У каждого ребёнка в детстве бывает момент, когда до него доходит, насколько же ужасен окружающий мир. Именно тогда он понимает, что на свете есть нечто пострашнее великанов, привидений и чудовищ, прячущихся под кроватью. Для поколения моих родителей это была холодная война, для младших кузенов – взрыв в Локерби, для подруги Шеннон – ничем не объяснимое существование мистера Блобби.

У меня это случилось, когда девушка из родного города погибла во время убийств в Северной башне.

Джейни Кирсопп была тихой интеллигентной скрипачкой на первом курсе академии искусств Карвелла. Родители отвезли её за сотни миль от Севеноукса в сельский Нортумберленд, со слезами на глазах попрощались со своей застенчивой, неуверенной в себе дочерью и пообещали, что после вынужденной разлуки устроят ей самое лучшее Рождество в жизни. Джейни умоляла их отвезти её домой, говорила, что совершила ошибку и что не хочет жить так далеко от них, просила перевести её в элитное музыкальное училище в Лондоне. Но родители поцеловали её в лоб и сказали потерпеть пару месяцев и посмотреть, что она почувствует тогда.

Но ещё до наступления Рождества Джейни не стало.

Её хорошенькое личико с крючковатым носом было повсюду на прилавках магазинов Севеноукса: фотографии, на которых она в детстве отдыхала на Канарах, ещё беззубой из детского сада, её выступление в Королевском Альберт-холле с Национальным молодёжным оркестром. Броские заголовки о новых зацепках следствия, главных подозреваемых и ужасных уликах судебной экспертизы.

Однако понятие убийства по-прежнему оставалось для меня совершенно абстрактным, пока я не увидела, как мои же родители плачут на её похоронах. Они были знакомы с Кирсоппами по церкви и 18 лет назад присутствовали на крестинах Джейни. Они по-прежнему помнили её белое тюлевое платьице, сандалии цвета слоновой кости размером с морские раковины; её сияющие ангельские глазки, когда её крестили. А теперь её тело лежит разбитое у подножия холодной каменной башни в сотнях миль от дома.

Такими были моё "до" и "после". Мне было всего 9 лет, но понимание реальности резко соскочило с оси.

Смерть Джейни стала второй в череде нераскрытых убийств, в результате которых Карвеллу пришлось в конечном итоге закрыться. Так что у родителей возникли вполне понятные сомнения, когда во время своего последнего рождественского семестра в шестом классе я объявила, что собираюсь поступать именно в эту академию искусств, которая должна была вскоре открыться.

Ну, "сомнения" – это мягко сказано. Мама пригрозила отпилить мне ноги, если я снова заикнусь об этом.

Сначала они подумали, что я их разыгрываю – злая шутка, на которую только подросткам хватает искренней апатии. Потом, когда меня пригласили на собеседование, они наотрез отказались подвезти меня. Но я проявила настойчивость – сделала две-три пересадки на поезде, пока не оказалась в двух шагах от кампуса, а остаток пути проделала на такси.

Дрожь пробежала у меня по спине, когда в конце широкой подъездной дорожки показалась Северная башня. Её шпили и зубцы ясно вычерчивались на фоне серого осеннего неба. В старом здании монастыря было нечто живое, которое парило и пульсировало, как щебетание скворцов. Я всегда романтизировала это место, несмотря на его историю; оно напоминало старый пергамент и кучи хрустящих красных листьев, виолончели, тёмные оконные стёкла и снег.

Но по-настоящему я влюбилась в кампус, быстро и бесповоротно, при виде бессмертной кошки. Салем не была бессмертной в привычном смысле этого слова – её тело менялось с каждой реинкарнацией, от неряшливой рыжей до стройной сиамской, – но считалось, что её душа была такой же, как и сотни лет назад, когда здесь был ещё монастырь. Каждый день она ходила по одному и тому же маршруту вокруг главного здания, после обеда посещала одну и ту же лесную поляну, чтобы погреться на покрытых солнечными пятнами ветвях, и каждый вечер сворачивалась калачиком перед одним и тем же камином, выпив немного молока с бренди. Когда я увидела, как она крадётся по подоконнику часовни во время моей экскурсии по кампусу – последние несколько лет она была элегантной и по-бомбейски чёрной, – я почувствовала, что вижу что-то древнее и священное, ещё и обладающее сверхъестественной силой. Мне захотелось тут учиться больше всего на свете.

"Будь осторожна в своих желания", – говорилось в моих любимых книгах "Ужастики"[1].

Год спустя я почти физически ощутила опасения отца, когда мы подъезжали к той же широкой подъездной дорожке в первый день моей учёбы в Карвелле. Он так крепко вцепился пальцами в обтянутый кожей руль, что костяшки побелели. Я знала, что он думает о Джейни – тюлевом платье, крошечных сандалиях, ангельских глазках, мёртвом теле. Я знала: он считает, что я бы тут не выжила. Я знала, что ему до смерти хочется принести мамину ножовку.

После того, как мне предложили здесь учиться, родители в конце концов смирились с мыслью отправить меня в Карвелл. Им это точно не нравилось, но запретить они мне не могли. Хотя академия 10 лет пустовала, Карвелл по-прежнему предлагал одну из самых престижных и конкурентоспособных программ по английской литературе в стране, а среди блестящих преподавателей были романисты, получившие известность во всём мире. Так же тут один эксцентричный лектор, профессор Сандерсон, вёл семинар по готической литературе, на котором, по слухам, студенты сходили с ума. Но маме с папой я об этом не рассказывала.

Плюс, ночной жизни практически не существовало – в кампусе был только один студенческий клуб и пара старомодных салонов, – так что шансы на то, что я захлебнусь собственной рвотой или утону в реке, были невелики. А потом хоккейная стипендия стала козырным тузом.

И всё же, теперь, когда мы уже были здесь, бродя по Уиллоувуд-холлу в поисках общежития, я не могла не видеть, что папа пребывает в весьма растрёпанных чувствах.

– Ты хорошо подумала, детка? – спросил он, крепко сжимая коробку с книгами.

Он посмотрел на Северную башню, прищурившись от позднего сентябрьского солнца, скаля зубы в уголках рта, как всегда, когда нервничал. Он десятилетиями работал на стройке, так что не чурался физического риска, но когда дело касалось меня, всё было по-другому. Он даже смотреть не мог, как я играю в хоккей. Так что теперь оставлять меня на месте смерти Джейни, в день моего 19-летия – того же возраста, что и ей, когда она погибла, – было для него немного чересчур.

Я ухмыльнулась, подтягивая хоккейную сумку повыше на плечо:

– Конечно, пап.

По правде говоря, я тоже нервничала, но не хотела этого показывать.

Дело было не только в кровавом прошлом академии или в том, что произойдёт, если вернутся старые демоны. Я боялась, что не выдержу напряжённого темпа учёбы. Реальность была такова, что я всю жизнь прожила в одном и том же маленьком доме в одном и том же маленьком городке.

Что если я не справлюсь с испытаниями, которые ждут меня в Карвелле? Что если я просто великая хоккеистка или великая писательница, но только для маленького мирка Севеноукса?

Не прошло и 15 минут после прибытия в Карвелл, а мне уже хотелось перерезать кое-кому горло.

Женщина в твидовом костюме, стоявшая передо мной, уставилась в свой планшет так, словно делала мне одолжение.

– Имя?

Я переступила с ноги на ногу в ботинках "Доктор Мартенс". Они отчётливо скрипели по плитке похожего на пещеру вестибюля.

– Элис Вулф, факультет философии.

Судя по презрительному выражению её лица, она повторяла утомительные приветствия только из-за того, что для этого не нашлось каких-либо студентов-волонтёров, что было похоже на правду, поскольку я была одной из первых студенток, переступивших тутошний порог за 10 лет.

Она пробежалась по списку своими водянисто-голубыми глазами:

– Вас нет в списке. Вы присылали документы для зачисления?

– Да, – ответила я сквозь стиснутые зубы.

Она коротко кивнула, как школьная учительница, сдвинув свои очки-полумесяцы ещё выше на нос:

– А вот это вряд ли, потому что в списке я вас не нахожу.

Гнев натянулся в груди, как резинка – горячая, знакомая боль. У меня не получалось скрыть его в голосе:

– Я точно высылала вам все документы. Так что, скорее всего, это у вас какие-то непонятные косяки.

При этих словах женщина резко вздохнула, как будто неприятное слово причинило ей физическую боль. Веки её затрепетали от отвращения, и она тихо ответила:

– Не стоит так грубить. Заверяю вас, что вины административного персонала в этом нет. Боюсь, вам придётся повторно предоставить документы.

Я заполняла эти грёбаные документы несколько часов.

Глубоко в кармане моего блейзера заверещал противный рингтон Nokia, эхом разносясь по холодному каменному вестибюлю. Очередь позади начинала гудеть.

Дыши. Просто дыши.

Я понизила голос и сказала:

– Я высылала вам все необходимые документы. Пожалуйста, не могли бы вы проверить ещё раз?

Она состроила напряжённую гримасу:

– Пожалуйста, отойдите в сторонку и заполните их снова. Там в очереди за вами ещё много других студентов.

Она посмотрела на меня свысока, самодовольная от собственной важности, и плотина, сдерживающая мой гнев, рухнула.

– Да ёлки ж палки! – рявкнула я. – Вам что, трудно ещё раз проверить?

Она резко моргнула, как будто раздался громкий хлопок, затем, скривив губы, исчезла в маленьком кабинете за своим вахтёрским столом.

Как обычно, когда я выплёскиваю гнев, за этим следует мягкий прилив удовольствия, а потом холодная волна вины и отвращения к самой себе – новый мощный прилив, но уже стыда.

Затем возникло острое ощущение, что за мной наблюдают.

Следуя за параноидальным порывом, мой взгляд остановился на высоком мужчине в очках и вельветовом костюме орехового цвета, который смотрел на меня немигающим взглядом. Я узнала в нём заведующего философским отделением; фотография его головы была в учебном буклете. И он видел мою вспышку гнева.

Сложив руки на покатом животе, он осуждающе покачал головой, как разочарованный дедушка.

– Знаете, такой гнев не очень-то приличествует молодой девушке, – сказал он чётким академическим тоном и поправил свой горчично-жёлтый галстук. – И я бы предпочёл, чтобы вы не разговаривали с нашими преподавателями в такой неприятной манере.

Я уставилась на него, на мгновение потеряв дар речи.

Неужели он в самом деле только что разыграл карту "неподобающее поведение молодой девушки"?

Не успела я сказать в его сторону что-нибудь мерзкое, как женщина снова появилась из кабинета с крайне испуганным видом. Не глядя мне в глаза, она сказала:

– Нашлись ваши документы. Офис по размещению находится в здании Джернингем. Инаугурационная речь состоится в 16:00 в часовне. Явка обязательна.

Победа не принесла никакого удовлетворения. Женщина вручила мне тёмно-зелёную ленту, на которой весёлыми буквами было написано "Я новая ученица!", и я выбежала из вестибюля, опустив голову, чтобы не встречаться с холодными взглядами других студентов.

Кампус был построен концентрическими полукругами на территории бывшего женского монастыря – гордое каменное здание с витражами и ребристыми сводами, летящими контрфорсами и заострёнными арками, шпилями, башнями и замысловатым орнаментом. Мощёные тротуары были уставлены чёрными викторианскими уличными фонарями и корявыми деревьями с ветвями, похожими на скрюченные кости.

Перед вестибюлем стояла статуя сестры Марии, одной из последних монахинь, живших в монастыре до того, как его преобразовали в университет. Её каменные руки были сложены в молитве, будто она стояла на страже. Складки её одеяния спускались до лодыжек грубо вырезанными волнами, а точёные черты лица изгибались так, что глаза скрывались в тенях. Чётки, обвивавших её запястья, были составлены из толстых, мерцающих рубинов, окружённых неглубокими царапинами там, где многочисленные воры отчаянно пытались стамеской выдолбить драгоценные камни. Попытки оказались безрезультатными; возможно, рубины стоили целое состояние, но они держались в камне будто какой-то более могущественной силой.

Сестра Мария была первой жертвой Северной башни, разбившейся насмерть немногим более 100 лет назад. Прыгнула ли она или её толкнули, никто так и не узнал.

Поставив портфель на мощёный двор, я несколько минут постояла у статуи, дыша поздним сентябрьским воздухом и пытаясь собраться с мыслями.

Нортумберленд всегда был для меня домом, и всё же от пребывания здесь мне уже было как-то не по себе.

Я подала заявление на элитную философскую программу, едва Карвелл вновь открылся. Если я собиралась когда-нибудь заниматься юридической практикой и стать судьёй, играть роль Бога в судьбах как убийц, так и жертв, то где лучше поскрежетать зубами, чем в месте, которое, как известно, пропитано смертью?

Кроме того, было чуть более 30 км до города, в котором я выросла и где до сих пор живут мои родители и братья. Мама страдает от волчанки с тех пор, как мне исполнилось 12 лет, и с каждым годом ей становится всё хуже. Даже престижные университеты Эдинбурга и Дарема казались слишком далеко. Что если ей станет хуже, и мне придётся несколько часов добраться домой? Что, если...?

Я старалась не думать об этом.

Успокоившись у памятника сестре Марии, я направилась обратно к автостоянке, вытащила чемодан из своего потрёпанного "Форда" и нахмурилась, раскрыв карту кампуса. Уиллоувуд-холл, где мне предстояло обретаться весь следующий год, примыкал к центральному зданию монастыря – прямо напротив Северной башни, с её башенками и зубцами и тёмным-претёмным прошлым.

Нервы скрутились внутри, как гадюки, но не из-за близости к месту убийств. Всё лето я была на взводе из–за того, что придётся делить с кем-то комнату – и это прожив 18 лет в собственной. А вдруг это будет сам дьявол или, ещё хуже, она будет храпеть?

Дружба для меня была делом небыстрым, которое нельзя ускорить. Привязанность не вспыхивает от искры, как лесной пожар, а скорее растёт подобно плющу, медленное разрастаясь на протяжении многих лет, и его трудно уничтожить колким замечанием или небрежной шуткой.