Читаем Обручи онлайн бесплатно
В ночь под Новый год Володя Каштазов вез свою жену Таню рожать… Предвижу, читатель, как после этой фразы в твоем воображении появилась машина «скорой помощи», мчащаяся на бешеной скорости по ночному городу с включенным синим маячком наверху, пролетающая перекрестки на красный свет и заставляющая шарахаться «москвичи», «жигули» и прочую автомелочь. В машине сидит — или лежит — виновница случая, вокруг нее бригада врачей, а рядом взволнованный нежный супруг, успокаивающий, сообразно с обстановкой, словом или ласковым прикосновением. Но к огорчению твоему, уважаемый читатель, такой идиллической картины позволить себе не можем, ибо Володя Каштазов, тракторист колхоза «Маяк», двадцати трех лет от роду, доставлял жену в роддом не на «скорой помощи», а в кабине своего «ДТ-75». Для тех, чей слух ласкает вожделенное и нежное слово «жигули» и кому мало что говорит такая марка, похожая на сухой выхлоп из глушителя, следует, видимо, пояснить, что трактор этот — «ДТ-75» — приспособлен для перевозки рожениц так же, как катафалк для свадьбы. Ну и для полноты картины нелишним будет добавить, что ехать предстояло ни много ни мало, а все тридцать километров до ближайшей — райцентровской — больницы. Зимой, ночью, в пургу, разыгравшуюся, как назло, именно в эту новогоднюю ночь, и Боже упаси вас подумать, что по воле автора. Жизнь и без авторских измышлений полна неожиданностей и почему-то по большей части неприятных.
Расстояние, конечно, не в диковинку, и в пургу Володе приходилось пробиваться, да груз у него в этот раз больно деликатный случился. И приспичило же Таньке именно сегодня! Нынче и так вдосталь наломался — весь день провозились с лесом для Шуряя. Возили его аж из-под самой Федоровки — ближе рубить не разрешалось. Да ладно бы только возить, а то ведь и в снегу лазил вместе с другими, кого Шуряй кликнул «на помочь». Пока сосну подходящую выберешь, пока снег вокруг утопчешь да свалишь ее, дуру полстаметровую, да на дорогу к машине трактором вытянешь, да раскряжуешь, а потом погрузишь — то-то натешишься! И рукавицы, и ватник с себя долой — жарко. А как постоял чуток, так мороз враз напомнит, кто нынче хозяин на дворе. Была рубаха мокрая — стала ледяная. Одно спасение — опять за пилу хвататься. Словом, и намерзся нынче, и попотел изрядно, и в кабине натрясся. А все Шуряй. «Не хочу в колхозную квартеру. Стоят пустые — ну и пусть стоят. Никому не нужны. А мне зачем этот голый „дом понарошку“? И буду как цыган в поле — с одной кибиткой? Одно название — квартера. Свой переберу — еще сто лет простоит. Тут у меня и колодец, и банька, и двор — я те дам! — и огород под окошками — все, как положено».
Машина с лесом и грузчиками уехала вперед. А последние пять лесин Володя повез хлыстом — не раскрыжовывая. Перехватили с Шуряем у вершин стальным тросом, осторожно натянули, трос врезался в мерзлое дерево и — вези хоть на край света, не соскользнут.
Из лесу выехали еще засветло. Поднималась метель, и дорога кое-где была уже занесена сугробами, точно обручами перетянута. Впрочем, этот, только что нанесенный снег его дизелю — не помеха. Но пока добрались, пока чего — вот тебе и вечер.
Сели за стол и, как водится, дернули «с устатку». Шуряй выставил на стол две поллитры водки — «для затравки». Шестерым мужикам это — как и не было, ну а потом заплескалась родимая. И хотя выделка домашняя, характер оказался вполне диким — злее магазинной.
Непонятно, от чего больше: то ли от тепла после целого дня на морозе, то ли от спиртного, хотя и пил меньше других — Володька размяк. Весь стал каким-то ватным и начал клевать носом. Наверное, так и заснул бы прямо за столом, да голоса мужиков, споривших все горячей, то и дело разгоняли дремоту.
Когда Шуряева жена унесла опустевшую и выставила вторую двухлитровую банку, и мужики одобрительно загудели, он неожиданно вспомнил материны слова, которыми та вот уже недели две каждое утро провожала на работу: «Гляди, не задёрживайся нынче. Помни, какая великая забота в доме».
Честно признаться, за весь день ни единой мысли не промелькнуло о жене. Как-то не до этого было. А теперь в груди ворохнулось, и он с запоздавшим раскаянием, пробившимся сквозь туман в мозгах, подумал: «Вот, сижу тут, накачиваюсь, как скотина, а ведь обещался Новый год вместе встретить».
Он неловко встал из-за стола. Шуряй хотел было задержать, посиди, мол, куда торопишься, эва какое дело нынче своротили, но он коротко и, может быть, не совсем понятно для других объяснил: «У меня жена…»
Доехав до дому, оставил трактор работающим. Только убедившись, что все нормально, вышел заглушить двигатель и слить воду. Метель не унималась, а, напротив, усиливалась. «Не дай Бог когда-нибудь в такую погоду на дороге оказаться!» — промелькнула в голове зябкая мысль, и он юркнул в тепло дома. Немного посидел с матерью и женой, но усталость переломила; отказался и встречать Новый год, и телевизор смотреть, раздевшись, бухнулся в кровать и тут же провалился в тяжелое забытье.
Однако выспаться как следует не удалось: его начали тормошить. Уставший организм требовал отдыха, но покою не давали. В ответ Володя вначале издавал только глухое мычание, от него никак не отставали, силком усадили на кровати и брызнули на лицо холодной водой. Он начал пробуждаться и таращить глаза на мельтешившую перед ним фигуру, совершенно не понимая, чего от него хотят.
Слух пробудился раньше соображения. Услышав: «Говорила, сберегайся, ведь жена на сносях, а ты…» Володька, еще окончательно не проснувшись, начал одеваться. Спросонья никак не попадая ногой в штанину, попросил с робкой надеждой:
— Может, до завтра отложим, до утра?
— Очумел? — прикрикнула мать. — Лопать меньше надо было.
— Да не пил я почти. Так что-то уморился, — примиряюще оправдывался он. Управившись, наконец, с обеими штанинами и застегивая пуговицы, добавил: — Сильно устал нынче… А чего надо-то?
— Вот нечистый дух! — в сердцах воскликнула мать. — Жена твоя рожать собралась — вот что. Беги за транспортом…
Не успела мать закончить, как услышал возню и приглушенное постанывание из-за занавески, где у них стояла еще одна кровать и где последнее время спала жена. Остатки дремы слетели мигом, и он, так и не застегнув всех пуговиц на рубашке, торопливо накинул ватник, висевший на крючке у самой двери, и выскочил на улицу.
А там метель разыгралась не на шутку, и снегу намело уже порядком. Шагнув с крыльца, очутился в снегу по колено. Он присвистнул и помчался к дружку Сене Козыреву, с которым было слажено: если что — Сенька в ночь за полночь отвозит Таню в больницу, хотя знал, что и без всякого уговора тот сделал бы это, не зря же председатель разрешал ему на ночь ставить машину у дома и не отгонять в гараж, что на центральной усадьбе колхоза. Мало ли что может случиться! Хотя на все их Пармаево — отделение колхоза — два десятка дворов, но ведь и тут — люди. Телефона в селе, чтобы дозвониться, к примеру, в больницу или хотя бы до своего правления или гаража, никогда не бывало. Видно, полагали, что телефон на двадцать дворов — роскошь. Хотя в городах отдельной семье дать телефон за грех не почитается. А пока пробежишь семь километров до гаража за техникой, пока чего — может случиться, поздно окажется. Так что правильно, конечно, председатель решил держать здесь вроде как дежурную машину. Вернее, так надумал сам Сеня. Председателю, может, за колхозными делами и недосуг о таком подумать, но и за то спасибо, что не стал идти против, согласился.
Володька бежал к Козыреву, а шаг все замедлял. А дойдя до его дома, и вовсе остановился. Будить друга было бессмысленно: машина стояла занесенная снегом чуть не до самого капота. Завести-то, конечно, Сенька ее заведет, да только стронуться с места не удастся. «На буксире потянуть? — мелькнуло в голове. — А смысл?..» Он решительно повернул и споро, как только позволяла занесенная дорога, понесся обратно, машинально отметив, что следов своих, хотя прошел только что, уже не видит — замело: «Один поеду. Налегке… А с машиной — только лишняя морока…»
Влетев в дом, приказал матери с порога:
— Давай воду! Сам повезу.
— Да ты что? — удивилась мать. — Тут быстро надо. На машине.
— Какая машина?! Глянь, что на улице деется! — И поторопил: — Некогда рассуждать. Доставай свои чугуны.
Охнув, мать бросилась к печи, схватила кочергу, но второпях забыла снять заслон устья и тыкала, не понимая, почему кочерга не лезет в печь. Наконец, приметив оплошку, в сердцах с грохотом кинула заслон на пол и достала из печи двухведерный чугун с теплой водой. (Зимой каждый день на ночь ставила два таких чугуна с водой в печь — утром заливать в радиатор.) Торопливо, расплескивая, перелила воду в ведра. Он схватил их и выскочил за дверь. Опростав, снова метнулся в дом. Мать к тому времени вытянула на шесток и другой чугун.
Теплая вода оказалась нелишней, трактор завелся сразу, безо всяких капризов.
Снова забежал в дом, а там посреди избы уже стояла одетая, собравшаяся Таня. Мать торопливо и бестолково бегала по дому, вытягивала то один, то другой ящик старомодного комода, всегда стоявшего, насколько помнил Володя, в углу под правым крайним окном, то кидалась к шифоньеру — подарок от колхоза на их с Таней свадьбу — начинала рыться там, доставала очередную какую-то тряпку и запихивала в сумку на полу возле Тани.
— Не надо, мама, зачем? Все ведь уже собрано, — робко сопротивлялась та, но мать, торопливо и будто спотыкаясь, повторяла одно и то же:
— Ничего, ничего… пригодится… нужно… как же так… Господи!
Он пару минут глядел на суету, царившую в доме, и не выдержал, сказал полувопросительно-полуутвердительно:
— Поехали?!
Мать засновала по дому еще быстрее, то и дело хватая что попадалось под руку и тотчас же отбрасывая. Жена обводила взглядом избу, словно уходила отсюда навеки и прощалась со всем, что в ней было. Ему надоела эта бабья растерянность и беготня. Схватил сумку и властно приказал:
— В общем, хватит, поехали!
Ступив с крыльца и провалившись в снег, Таня испуганно ойкнула. Он осторожно и неловко обнял ее и повел. Следом за ними выскочила мать, неодетая, в одной только накинутой на голову шали, проводила до трактора и, несмотря на снежную замять, стояла рядом, пока Володя подсаживал жену на гусеницу, затем, включив плафон, устраивал в кабине и залезал сам.
— Сынок, Таня, может, не поедете? Ведь экая непогодь!.. Авось, дома как-нибудь, а? — просительно сказала она. — Раньше-то и завета не было по больницам. И ничего, обходились…
Володя подумал пару секунд, поколебался и, ничего не ответив, тронул рычаг газа. Трактор рокотнул, дернулся, клюнул вверх-вниз, точно норовистый конь хотел взвиться на дыбки, и глухо залязгал гусеницами.
Двинувшись, он оглянулся назад, но из-за мрака и вьюжившего снега уже не увидел матери и не знал, что она еще долго не уходила, стояла на том же месте и все крестила рукой воздух, посылая вслед свое материнское благословение — крестное знамение, — ничем иным помочь сейчас им не могла.
Он вывел трактор на дорогу, вернее, туда, где она должна была быть. Ибо от дороги — укатанного зимнего пути — не осталось и следа, все замела вьюга. Но знал, что едет именно по зимнику: в мягкий, только что нанесенный метелью снег трактор проваливался, и под гусеницами ощущался твердый наст. Володя был уверен в этом так, точно шел пешком и чуял собственными ногами.
Миновали крайний дом деревни и выехали за околицу. Здесь, в открытом поле, буран, казалось, забесновался с еще большей силой. Свет от фар еле-еле пробивался на два-три метра вперед.
— Как ты? — спросил он жену.
— Ни-и-иче-его! — выдавила она из себя, мелко трясясь вместе с сиденьем.
Володя еще раз тронул рычаг, движок изменил тон, трактор побежал прытче. Увидеть это, конечно, было невозможно среди сплошного снежного месива — не с чем соизмерить, просто знал, что трактор пошел быстрее.
— Володя, не заблудимся? — вытрясла она из себя боязливый вопрос.
— Вот еще! Я здесь тыщу раз проезжал, — уверенным баском постарался он рассеять ее опасения, ничем не выдав, что сам только что подумал именно так же. — Даже не сомневайся. Через часок-полтора будем на месте. Выдержишь? — глянул он на жену.
Та неуверенно кивнула, и они надолго замолчали. Лишь изредка искоса поглядывал на жену и в слабом свете от щитка приборов видел, что выражение лица той не менялось, и он тоже был спокоен.
Трактор тянул ровно, двигатель работал чисто, без сбоев, под гусеницами Володя чуял твердый укатанный наст — чего же больше? Через час, самое многое — полтора подвезет жену к самым дверям роддома и сдаст из рук в руки врачам. Те свое дело сделают, как полагается. А ему останется только ждать, когда объявят, что у него родился сын. В том, что будет именно сын, Володя ничуть не сомневался. Во-первых, он хотел сына, во-вторых, и Танька не против, чтобы их первенец оказался мальчиком, да и по приметам, о которых поведала ему на ухо, выходило, что должен быть обязательно парень. Он настолько уверовал в это, что даже имя ему выбрал — Роман, Ромка. Подрастет — Роман Владимирович. Звучит, а? Так к нему, к сыну своему будущему, и обращался — уже по имени.
Иногда Таня брала его руку и прикладывала к своему животу.
— Чуешь, как ворочается?
Володя и впрямь ощущал толчки.
— Есть.
— Вот опять. Чуешь?
— Ага! — тотчас же соглашался он и ликовал. — Папку рядом чувствует. Здоровается, — наклонялся к жене и касался губами ее обнаженного живота, произносил голосом, полным нежности и удивления: — Здравствуй, сын! Слышишь меня, Рома? Ты там того… давай подрастай пока… — и оба заливались тихим, счастливым смехом, точно изрекал что-то невероятно веселое.
Хорошо было обоим сознавать, что по их желанию зародилась новая жизнь, и вот-вот появится на свет еще одна человечья душа. Радостно было и жутко. Шутка ли — новый человек явится на землю по твоей вине. Кем он будет, каким станет — за все с тебя спросится. Он твой. И ты за него первый ответчик. Во всем. Сына еще не было на свете, а Володя думал о нем с нежностью и уже ощутил ответственность за него и даже переменился, построжал к себе. Ведь он вот-вот станет отцом. Не просто Володькой Каштазовым или мужем Татьяны-агрономки будет, как раньше, а отцом. Отец — совсем другое звание.
Что там по сравнению все другие? Батя — вот это звучит! Скоро он окажется отцом великолепного сына, с которым станут большими друзьями. А как же иначе? Только так! Будет и на рыбалку брать его, и уху варить научит, и плавать, и в лес сводит — самые-самые грибные места и малинные куртинки все откроет. Подрастет — с трактором выучит управляться. Чтоб умел и пахать, и сеять, не только водить. Неважно, кем станет, потом видно окажется, но чтоб знал, на каком дереве хлеб растет и почем стоит добыть его. Обучит рубить углы и «в лапу», и «в замок», как когда-то самого дед Роман наставлял — первый на селе плотник и столяр, — в честь него и назовет сына.
