Читаем Обретение (СИ) онлайн бесплатно

Я внезапно проснулся от птичьего гвалта. В углах спальни еще ночевал сумрак, но за окном уже природа пробуждалась навстречу солнцу. Я изучил свою комнату до последней трещинки на потолке – за три года старый особняк на окраине столицы стал мне родным домом. Сквозь выцветшие занавески было видно, как за окном встревоженным осиным роем мечется стайка воробьев. Эти птицы издавна жили под самой крышей, и можно было сбиться со счета души стольких поколений обитателей дома проводили они в небеса. Ежась от утреннего холода, тонкими струйками текущего по полу, приник к оконному стеклу. В пожухлых ивах копошился и гневно чирикал основной состав защитников родового гнезда, а прямо за окном, как бабочки-переростки, порхали лесные синицы, уворачиваясь от острых клювов их передового полка. Сегодня холод выгнал к жилью из лесов хитрых желтобрюхих захватчиков. Завтра-послезавтра увижу острые клинья журавлей и уток, спешащих на юг. Духи лесов засыпают. Я жду гостей. От них, увы, не защитят воробьи-психопомы, сопровождающие мертвых в небо...

Я жду живых.

Когда был маленький, то убегал от нянек и вместе с детишками слуг встречал нищих, стучавшихся в ворота отцовского поместья, незатейливой дразнилкой: «Только дом из камыша, больше нету ни шиша!» Эту же песенку бормотал в такт шагам носильщиков, везущих меня к месту нового обитания. Главное – сундучок с личными вещами рядом, и это означает, что здесь все, что мне нужно.

Я жаждал свободы. Я мечтал о ней.

Я ее получил.

1. Квартал Ворон

Старый особняк называли «Домом в камышах». Когда-то, пару сотен лет назад, здесь действительно росли камыши по берегу живописного озера: сохранились даже мостик и остатки павильона «любования лотосами» – вполне узнаваемые руины. Сейчас же все густо заросло крапивой и лютиками, озеро ушло дальше, в лес, а лотосов в округе не сыщешь днем с огнем. Я, конечно, пытался искать их в чаще – из спортивного интереса – обошел всю западную округу, занятую могучими деревьями, следуя по дорожкам, проложенным местными жителями к водоему, на берегах которого они добывали глину. Нашел лишь морщинистые стволы деревьев, подпиравших яркое мартовское небо. С ветвей, окутанных молодой листвой, свешивались юные вьюны с резными листьями. Сам лес был светлый, без густого подлеска. Разве что кружевные папоротники мягко пружинили под ногами, если сойти с протоптанных троп. Так что даже чащей его назвать было сложно. Так и жил: без лотосов и чащи, без родных, без слуг, без забот.

Эти дни я наслаждался обретенной свободой. Как и обещал сам себе когда-то: вставал, когда высыпался, читал фривольные «Записки из чайного домика» (с картинками), не мыл посуду и не стирал носков. И уж, конечно, не женился... хотя временами хотелось с кем-нибудь поболтать. Через неделю лес и озеро потеряли свою новизну. Свобода начинала все ощутимей пованивать, и пришлось отдаться несвободе. Носки были брошены в тазик с мыльной водой, посуда замочена в садовом ручье, полузасохший кусочек еще домашнего сыра доеден, скудное денежное содержание пересчитано... Я отправился за покупками. Это был первый самостоятельный выход в полный чудес и волнующих приключений мир, населенный людьми. Не то чтобы я не встречал их ранее – время от времени на лесных тропинках мне попадался гончар, толкающий тачку с глиной или бродячий торговец, – но они смотрели на меня с подозрением и неприязнью, да и я не стремился к более близкому знакомству.

Первое приключение поджидало за калиткой крепкого забора, опоясывающего «Дом»: утоптанная сотнями ног дорога стрелой пронзала квартал, спеша поскорее влиться в улицу, ведущую к центру Бахара, сердцу империи. Время здесь заблудилось еще в эпоху императрицы Ксуеман и никак не могло разрушить сонные узы, сковавшие дальнюю окраину столицы. Высокие ограждения скрывали старинные дома из дикого камня, окруженные зеленью садов. Их островерхие черепичные крыши были украшены посеревшими от времени деревянными головами духов-покровителей, окна запирались массивными ставнями, способными пережить не одну осаду. Какие-то дома обветшали, какие-то были заботливо обустроены. Почти ко всем примыкали мастерские или торговые лавки, люди в них работали степенно, без шума и суеты, которая так оживляет столицу. Квартал выглядел одновременно грозно и жалко, как отставной вояка, утративший силы, но не смиривший гордость.

Я представил себя первопроходцем, смелым покорителем макрокосма и сделал первый шаг по дороге: маленький шажок для человечества и огромный шаг для человека. Дома приближались, надвигались, неприязненно взирая на прохожих подслеповатыми окнами. Сидящие у заборов неопрятные личности сверлили спину взглядами. Удаляясь от спасительных, пусть и отсутствующих, камышей, я, как букашка, все больше нанизывал себя на булавку их пристального внимания. Но, на мое счастье, кривоватая вывеска «БакОлейная лавка Шаи» показалась достаточно быстро. С сомнением три раза перечитав название, толкнул рассохшуюся дверь и очутился в темном помещении, увешанном косицами лука, чеснока и стучкового перца. За прилавком стояла красотка. Ну как – красотка... В улыбке не хватало парочки зубов, но полная грудь соблазнительно колыхалась и глаза задорно блестели. Справедливости ради упомяну, что глаза я заметил несколько позже.

– Чего желает юный господин? – кокетливо спросила мечта поэта.

– Здравствуйте, сударыня, – я вежливо поклонился. – Мне хотелось бы что-нибудь поесть.

– Ох-ох... – разулыбалась она. – Ка-а-акой голодный! Чего я могу предложить твоей милости?

Улыбка хозяйки несколько отрезвила и заставила задуматься: что вообще едят люди в моем свободном положении?

– Сливового вина! Э-э-э... сушеных цикад с красным перцем...

– Есть только вяленые рыбки-кои из большого императорского пруда! – пропела фея желудка и нахмурила брови. – Не валяй дурака, чего брать-то будешь?

– А что есть? – растерялся я.

– Чего? У меня все есть! Ишь, приперся, фрукт! У меня порядочная лавка, у меня все есть. Вон, – она быстро принялась тыкать пальцем по углам и полкам, – имбирь, морковка, сельдерей нонешнего урожая, капуста свежая и квашеная, сливы маринованные...

– Мне б колбаски... – робко попытался перебить разбушевавшуюся бакалейщицу.

– ...рис, просо, лапша, – продолжала она, не слушая, – козий сыр вчерашнего завоза, ливерная и кровяная колбаса, сало соленое...

Услышав заветное слово «колбаса», я осмелел:

– А просто колбаски нет? Не ливерной, не кровяной... Ну, такой, знаете... из мяса домашних животных... – и я даже подвигал пальцами, чтобы пояснить свою мысль про животных.

– Чего?.. – оторопела она.

Тем не менее, через полчаса нелегкой и не всегда результативной беседы я оказался счастливым обладателем пакета гречневой лапши, пары колец жирной свиной колбасы и куска козьего сыра. Как оказалось, выделенное мне скудное денежное содержание не так уж скудно, колбасу покупать можно мешками. Расщедрившись, хозяйка поделилась бадьяном и гвоздикой, а на сдачу вручила бутыль рыбного соуса.

Закрыв за собой дверь гостеприимной «БакОлейной лавки Шаи», я поздравил себя с тем, что смог благополучно пережить свое первое приключение.

Обратный путь был легок и приятен. Помахивая мешком с покупками, я гордо прошествовал мимо старых, но симпатичных, а то и вовсе изысканно-древних домиков, с умилением поглядывая на благообразные лица их обитателей, дружелюбно смотрящих мне вслед.

В своей лавке Шая продавала бесценное сокровище – булочки с вареньем, делающие мою свободную жизнь воистину сладкой. Съев первую еще на пороге, я твердо решил презреть лень и хоть раз в день выходить за ними на охоту, заодно исследуя все, что попадется на пути.

Должен заметить, что в людных местах было намного интереснее, чем в лесу. Как-то раз со мной заговорила юная особа, чье выражение лица выдавало крайнее простодушие натуры. Ее крупные руки и ноги указывали на привычку к тяжелому труду, но тщательно заштопанное платье было перевязано алым кушачком с неуклюжим кокетством, а косы изукрашены разноцветными ленточками, как голова храмового коня на церемонии встречи паломников.

– Ты кто? – спросила она меня непосредственно, как ребенок, когда я проходил мимо дома, носившего следы былого достатка.

– Я Сард из «Дома в камышах». А ты кто?

– А я Аррава. Помоги-ка мне... – она пыталась протащить сквозь узкую калитку тачку для глины.

Я помог. Разве мне жалко? Пока протискивал громоздкое устройство, стараясь не проломить его ободранные бока, слушал ее болтовню. Из непрерывного потока слов, произносимых не совсем внятно, с пришепетыванием, я понял, что девица очень-очень хочет скорее выйти замуж, и чтобы свекровь попалась милая и славная, а один добрый человек дал ей особую штуку и вот сейчас она накопает глины, добавит в нее волшебного порош... штуку добавит эту, слепит Малиновую Тетку и непременно-непременно выйдет замуж, может, даже за того доброго человека, хотя он уже старый, а ей хочется молодого красивого мужа, и свекровь ей достанется милая и славная...

– Ну, удачи тебе... – я долго смотрел, как Аррава, грохоча тачкой по камням и радостно подпрыгивая, удалялась в сторону озера с его глинистыми берегами. Что-то не давало отвернуться.

География походов с каждым днем расширялась, и я все же добрался до центра квартала – небольшой площади, огороженной высокими заборами зажиточных домов. Да, они были чуть меньше моего особняка, но выглядели не в пример лучше: их крыши были затейливо выложены разноцветной черепицей, а фонари над воротами приветливо покачивались от дуновения легкого ветерка.

Где-то в отдалении стучал ткацкий станок.

На площадь внесли украшенный позолотой паланкин, в котором с комфортом расположился рыхлый мужчина лет сорока в многослойном официальном одеянии. Прическу прикрывала шапочка, удерживаемая гребнем чиновника, на виске ярко светились синим тушечница и кисть, почти перекрывая желтый колос семейного знака, – татуировка администратора среднего звена, вышедшего из крестьянской семьи. Я отвесил поклон, подобающий его рангу. Чиновник было поднял руку, чтобы подозвать, но сопровождающий его секретарь что-то шепнул на ухо... Мужчина, не изменив выражения лица, больше напоминавшего раскрашенную маску, отвернулся и жестом велел продолжать движение. Паланкин внесли в широкий двор Управы квартала. Ворота с грохотом захлопнулись.

На следующий день я снова добрался до площади, и обратил внимание на яркую вывеску платяной лавки: «Салон "Надежда": одень одежду!»… Н-да, жителей квартала Ворон из рук вон плохо учат грамоте.

Движимый любопытством и необходимостью, вошел внутрь. Грубые воинские туники, заложенные складками «лошадиная голова», стопки нижнего белья – рубашек и широких штанов, ряды простеньких платьев... Кто здесь будет носить такое? Армию не квартируют в столице, а гражданскому человеку в «Надежде» и купить-то нечего, кроме белья. Хозяина поначалу даже не заметил, ибо ворох тканей затмевал буйством красок неопрятную кособокую фигуру в отвратительно сидящем буром костюме.

– Чо надо? – проскрипел он, не особенно церемонясь.

– Здравствуйте, – я вежливо улыбнулся, ибо человек моего происхождения должен быть всегда вежлив с теми, кто стоит ниже его в общественной иерархии, – меня интересуют рубашки...

Хозяин почесал бок и оскалил выступающие, как у крысы, зубы:

– Ты кто такой, пацан? Чужак. Ты уже отметился в Управе у господина Дзиннагона?

– А может быть, Вы сначала поинтересуетесь моей платежеспособностью? – холодно заметил я. – У меня есть деньги, и мне нужна пара рубашек.

Хозяин лавки боком, по-крабьи, выполз из-за прилавка:

– Убирайся вон, молокосос! Может, ты вор какой или бродяжка... Я сейчас вызову стражу!

Его слова оскорбили меня до глубины души. Что же это за торговец платьем, если он не видит, что только моя куртка, пусть мятая и несвежая, стоит больше, чем весь его товар? Или видит, но притворяется невидящим?.. Спорить с таким неприятным типом я счел ниже своего достоинства и просто покинул помещение. Не помня себя от унижения, добрался до бакалейной лавки. Только покупка горячих булочек помогла вернуть душевное равновесие.

– Ай! – смеялась и махала руками Шая. – Не бери в голову! Это Бубнежник Бу, сквалыга и дурак. Он и выглядит, как сквалыга и дурак... – доверительно шептала она мне на ухо, дыша ароматом яблок и корицы. – Лавка – это наследство от дяди. В таком хорошем месте! А он дурью своей распугал половину покупателей. Совсем не разбирается в торговле!.. Ты непонятный, а это многим не нравится. Я-то вижу, что ты парень хороший... Воспитанный и нос не дерешь...

От ее грубоватого кокетства и добродушных утешений мне стало легче, и я отправился домой умиротворенным.

Внимание привлекла стайка детишек, сгрудившаяся у канавы на обочине дороги. Они подпрыгивали и пели какую-то веселую песенку, перекидывая друг другу ярко-синий мячик. Время от времени их песня прерывалась тоскливым воем, но я его поначалу списал на усилившийся ветер. Когда до детей осталась пара шагов, один из них кинул мячик мне и помчался вглубь квартала. За ним с топотом и гиканьем бросились остальные.

Вой все не утихал, становился громче и тоскливей, наводя на неприятные мысли. В канаве сидел ребенок. Грязный, всклокоченный, возможно даже битый. Он выл горько и самозабвенно, а по замурзанным щекам градом катились слезы.

– Это твой мячик? – спросил я его, уже понимая, что «мячик» был головой куклы-мары, домашнего оберега, окрашенного в ритуальный синий цвет. – На, возьми! Не плачь, малыш... – и протянул ему булочку, одуряюще пахнущую горячей сдобой.

Ребенок поднял на меня глаза. Синие и бездонные, они затягивали в пустоту, на дне которой плескались алые кляксы, безжизненные, но цепкие до жизни... Резкая боль в протянутой руке вернула в реальность: ребенок схватил булку и вцепился в мою ладонь зубами, прокусив ее до крови. Рефлекторно пинком отбросив чумазого, швырнул вслед голову куклы. Взвизгнув, он перекатился через плечо и убежал. А я остался стоять на дороге. Дурак дураком.

«Дом в камышах» до сих пор числился частью родового наследия и не входил в зону ответственности Управы квартала. Поэтому, когда наутро я нашел подвешенного к воротам дохлого кота, жаловаться не стал. Некому.