Читаем Обретение девственности онлайн бесплатно

Всякий курсант служил в армии. Хоть неделю. Если повезет. Или два месяца, если не повезло. Нам повезло в квадрате. Мы отбывали военную стажировку в Лиепае, на базе подводных лодок. Дизельных, 613 проекта. И — по полной программе. Житье в казарме с личным составом, т. е. со скотами (это офицеры так называли матросов), подъем в 06.30 и прочими военно–морскими забавами. Но, быстро адаптировавшись, мы с Кабаном сначала переехали в кубрик мичманов, где научились спать вверх ногами, в табачном дыму, под лязг костяшек домино; а затем перебрались в кубрик офицеров. Правда, в нашем было опасно. Приходил дикий капитан 2 ранга, командир нашей лодки, и выносил нам мозги виртуозным матом. Иногда строил нас, обоих на пирсе, и снова сносил башню. Поэтому, все время мы проводили у товарищей, в кубрике напротив. Там было уютно, тихо и спокойно. Ни кто не орал на рассвете:

— Встать, смирно, я вас, б…й, сгною. Будешь жить в торпедном аппарате, пока не сдашь мне его устройство.

Ну и так далее, с разными вариациями на тему устройства ПЛ.

А в кубрике с нашими товарищами жил лейтенант, выпускник училища им. Фрунзе, командир группы движения, а по ихнему — «движок». Я говорю жил — потому что другие офицеры редко появлялись. А если и появлялись — то не надолго. А этот сидит, какие–то графики рисует, схемы или дежурит. То по казарме, то по КПП, где его все на хер посылают.

Познакомились. Одногодок оказался. Только что после училища — вот его и гноили. То есть он в службу вникал, как говорил замполит нашей базы. Замполит тот еще перец был, но — это отдельная история. А у «движка» за забором — молодая жена, из Ленинграда. Ждет его на съемной квартире. А он то в наряде, то пишет, то рисует. Достали его, одним словом. Мы помогать ему стали, рисовали за него. Домой отпускали. Но, все равно, парень на пределе был.

А тут — Ашурбек Джанибекович Термангалиев, матрос из его экипажа. То ли узбек, то ли таджик. Он плохо по–русски говорил, одно только четко сказал, когда его на службу, в Лиепаю, привезли:

— Я вашу службу в рот ебал.

И точно, интим был полный. Его воспитывали, воспитывали. А потом бросили. Ну, в братской семье советских народов, не без урода. Да и хрен с ним. А Джанибекович на третьем году совсем оборзел. С койки не вставал, офицеров, как положено не приветствовал, в столовую ходил сам, без строя. Плац пересекал, как хотел, а не строго по периметру. Данью молодых обложил. Даже на нас пытался наехать. Кабан его молча в грудь толкнул, а я на свой левый рукав, на шесть нашивок показал. Мол, ты думаешь, к кому лезешь? Отстал.

В тот замечательный, выходной день «движок» нес очередное дежурство — по казарме. Заходит в кубрик офицеров, к нам. Трясется весь. Усидеть не может. И только одно:

— Гад, гад, гад — это он про Ашурбека.

Тот его на хер послал. И, еще, под ноги плюнул.

— Что мне с этой скотиной делать? — это он как бы нас спрашивает.

— А ты его расстреляй — задумчиво отвечаю ему я, переставляя ферзя. Очень мы любили на стажировке в шахматы играть.

— Как расстрелять? — удивился движок.

— Из пистолета — отвечаю — или что у тебя там в кобуре? Огурец?

Движок задумался, стрельнул у нас сигаретку и вышел. Минут через десять слышим — возня в коридоре. Выглядываем. По середине коридора решительно идет наш «движок» с обнаженным «Макаровым» в руке, за ним изумленный Ашурбек. В жопу и бока его тычут штык–ножами дежурные по экипажам. Человек шесть. Седьмой несет лопату. Вывел «движок» Ашурбека за матросскую столовую и приказал ему рыть яму. Тот в отказку. Дежурные его штыками потыкали, и Ашурбек стал копать. Копает, смотрит на «движка», и посмеивается. Мол, ни хрена ты мне не сделаешь. Выкопал. «Движок» его на край ямы поставил, пистолет на него навел и говорит:

— Именем Союза Советских Социалистических Республик, властью, данной мне инструкцией дежурного по казарме, приговариваю Ашурбека Джанибековича Термангалиева за злостное разгильдяйство к расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор привести в исполнение немедленно.

И щелк пистолетом вхолостую. Ашурбек, пока «движок» приговор ему зачитывал, сильно в лице изменился. Видно думал — а вдруг, и правда прихлопнут? Не знал он, что та лопата, которой он могилу себе копал, была в руках у самого здорового старшины 2 статьи. И стоял он с лопатой сзади Ашурбека. Одновременно, с сухим щелчком пистолета, он нанес удар лопатой по его голове. Не сильно так, только чтобы оглушить. Ашурбек рухнул в яму, при этом сильно нагадил в штаны. «Движок» приказал старшинам слегка присыпать его песочком, оставив лицо открытым. Здоровому, с лопатой, велел дежурить у тела Ашурбека и позвать его, как очнется. С чувством хорошо исполненного воинского долга, насвистывая и засунув руки в карманы форменных брюк, «движок» вернулся в казарму. Настроение до конца дежурства у него было отличное.

А с Ашурбеком произошли страшные перемены. Более исполнительного, прилежного и дисциплинированного матроса было не сыскать во всем ВМФ. Таковым он и оставался до самого дембеля.

01.07.2009

Обычно на ходу, до обеда, судовой трансляцией не пользуются. Не гласное правило. Дают ночной вахте отдохнуть. А тут, в 10.20, раздался голос нашего бесноватого капитана:

— Давай, еще ползи — и дальше — еще, прямо, метров 5.

Что за хрень твою медь. Разбудили. Что еще наш «папа» затеял? И снова, во всю электрическую мощь трансляции:

— Агафонов, замри, она над тобой.

И, после паузы:

— Подожди, не шевелись, она к тебе идет.

Вылезаю из койки и смотрю в иллюминатор. На палубе, в районе третьего трюма, распластавшись, как лягушка, лежит матрос Агафонов. По крышке трюма важно ходит чайка. Начинаю медленно соображать. Это они с капитаном охоту на чайку затеяли. Решили взять ее голыми руками. «Папа» в охотничьем запале, не видит, что тумблер трансляции на «циркуляр» перевел. Весь пароход его вопли слышит.

— Все, она над тобой. Хватай ее.

Агафонов, стремительный как фаус патрон, вскакивает на ноги. Охреневшая чайка, включает систему вертикального взлета. Видны смешно болтающиеся лапки. За них то бравый матрос и хватает чайку.

— А–а–а — торжествующе орет капитан — попалась, тварь.

Чайка беспомощно бьет крыльями и срет, срет прямо на бороду матроса Агафонова.

Все. Занавес. Падаю обратно в койку. Досыпать.

02.07.2009

Капитан Плосконосов любил тревоги. До того любил, что экипаж у него не задерживался. Списывался при любой возможности. Из постоянных на судне — только старший механик. Кореш его и собутыльник.

Идем в горле Белого моря. Завтра будем в Архангельске. Все устали, задерганные. И тут, после обеда. Тррррр. Звонок громкого боя. Здрасте вам.

— Учебная шлюпочная тревога. Шлюпку правого борта приготовить к спуску. Экипажу приготовиться покинуть судно! — от бодрого голоса нашего капитана никуда не спрятаться.

Тихо матерясь, экипаж выползает из теплых коек. Все в жилетах. Вываливаем тали. Шлюпка повисает над водой. Команда шлюпки во главе со мной занимает места.

— Трави тали — с мостика орет довольный капитан.

Хмурый боцман отпускает тормоз, и мы лихо едем вниз. Кормовую таль заедает. Шлюпка, кормой вверх повисает над морем. Команда шлюпки, как крупный горох оранжевого цвета, летит в воду.

Зашибись.

Белое море — это не Черное. В воде холодно.

— Человек за бортом — слышим мы приглушенные вопли по трансляции с нашего разворачивающегося теплохода.

И соответствующие сигналы колоколом громкого боя. Все, как положено. По нашим морским наставлениям. Судно становится к нам левым бортом. С него пытаются спустить вторую шлюпку. Что бы нас поднять из воды. Но что–то не получается. Ветер доносит до нас обрывки Плосконосовских команд:

— Боцман…. Мать твою… Быстро…

Я собрал всех вокруг себя. Держимся друг за друга, что бы не разнесло. На лицах людей — бессильная злоба. Страха ни у кого нет. Ну и отлично.

Наконец, вторая шлюпка медленно поехала вниз. Через пять минут подошла к нам. Старпом рулит стоя, на лице — паника.

— Как у вас дела? — кричит издали.

Как вы думаете, что мы ему ответили?

03.06.2009

Шеф–повар Гаубис был уникальной личностью. Из нормальных продуктов он умудрялся приготовить удивительное дерьмо. Причем, в меню, вывешенном на доске объявлений, значились и котлетки, и биточки, и зразы, и ежики. Но, изо дня в день он готовил одно и то же. Жуткую, вонючую, булькающую массу из мясного фарша и риса.

Надо отметить, что из всех радостей жизни на судне остается только одна — вкусно пожрать. Если повар готовит плохо — это моментально сказывается на моральном состоянии экипажа. Тут и до греха не далеко.

За ужином, в кают–компании, радист Ванечка, шлепнул вилкой по очередной котлетке Гаубиса. Котлетка чвакнула, испустила вонючий дух и замерла, умерев.

— Да — сказал с отвращением Ванечка — если бы не компот, голодным бы ушел.

Через час Ванечка заглянул ко мне в каюту, держась за живот.

— Кажется, я отравился — сказал он.

— Так ты вроде бы не ел?

— Был грех, откусил кусок — Ванечка схватился за рот и метнулся в гальюн.

Через некоторое время я навестил больного. Радист лежал на диване и тихо стонал.

— Плохо? — спросил я.

— Очень — Ванечка с трудом ворочал языком — этого Гаубиса убил бы.

Сказано — сделано. Я отправился за шефом. Все–таки мы с Ванечкой были друзья.

— Иди, шеф, полюбуйся на своих рук дело — я нашел Гаубиса на камбузе — радист помирает, отравился.

— Как? — Гаубис занервничал — где он?

— Где, где — глубокомысленно ответил я — у себя, в каюте.

Шеф засуетился и, вытирая руки о не очень чистый фартук, потарахтел проведать радиста.

— Ваня, что с тобой? — голосом заботливой медсестры спросил Гаубис.

Радист поднял мутные глаза на шефа.

— Пришел? — едва слышно спросил он — а теперь, пошел вон отсюда, ГОВНО.

Гаубис покраснел, засопел.

— Как ты можешь со мной так говорить, тебя еще на свете не было, а я уже уголь штивал. Кочегаром.

— Кочегаром? — переспросил Ванечка — кочегаром ты и остался.

Гаубис понуро побрел из каюты.

— Не повар ты, а убийца — в спину шефа добавил радист — У–Б–И-Й–Ц–А!

Надо заметить, что Ванечка был из очень интеллигентной семьи. Из Москвы. И бранных слов не употреблял вообще.

А Гаубиса так до конца рейса и звали — убийца. Прилипла к нему эта кличка.

17.09.2009

Четвертого механика Юру Колбкова на судне сношали все кому не лень. И капитан, и «дед», и помполит. Даже боцман пытался. А все потому, что работал Юра первый месяц. И что не случись — кто виноват? Колобков! Подать сюда Колобкова. И давай его и в хвост и в гриву. Вообщем — в рот ему пароход, а в жопу якорь.

Устал Юра от всего этого. И самое главное, Юра был блатной, сын большого московского морского чиновника, а мафия судовая этого не прочухала.

И вот, однажды, после вахты и обеда, Юра весь в белом, обзвонил капитана, деда и помпу. Пригласил их к себе в каюту. Поговорить. Они с радостью, бегут. Воспитывать, так сказать, молодого специалиста. Первым дед пришел, за ним капитан с помполитом. И боцман, с какой–то радости, в дверях каюты маячит. Юра всех рассадил, на диванчик. Вежливо так. Они сидят рядком, ждут, что он им скажет.

— Все собрались? — вежливо он их так спрашивает.

— Да, вроде все — дед ответил.

— Ну, так вот, а теперь, пошли вы все НА ХУЙ!!!

И тишина. Боцман первый отвалил, остальные молча за ним. Не смогли ему ни чего ответить.

Но отстали. Раз и навсегда.

13.01.2009

Моторист газоэлектросварщик Потесов был сорокот. Сорокотами на флоте называли долго плавающих людей рядового состава. Кроме того — он был парторг. Серьезный и авторитетный.

Стояли в Архангельске, на городском рейде. Расписание вахт — как у причала. Штурмана с механиками на сутках. У остальных рабочий день. С девяти до восемнадцати. Потом свободен. Прыг в рейдовый катер и домой.

ГЭС Потесов отработал день, посидел немного с мужиками. Принял маленько. Поужинал. Зачем дома–то есть, если на судне можно? И засобирался на девятнадцати часовой катер. Катер опаздывал. На рейде стояло много судов.

В катере Потесова сморило. Водочка, возраст. Заснул, короче Потесов в катере, по дороге домой. Очнулся, когда катер о причальную стенку Красной пристани стукнулся. Глядь на часы — без двадцать пять девять. Запереживал. На работу опаздывает. И давай на катерников кричать. Мол, быстрее, все ж опаздывают. Привезли его во время, без десяти девять. Потесов скорее переодеваться в рабочее. У нас на флоте ведь как — раз ты в рабочей одежде — значит на работе. А чем ты там занят — не важно. Переоделся — и на развод, в машину, побежал.

Я на вахте в тот день стоял. Обход по судну делаю. В коридоре ко мне Потесов скромненько подходит и в пол голоса спрашивает:

— Что, мол, происходит?

А я понять не могу, чего ему от меня надо.

— Все в порядке — отвечаю.

— Да как в порядке — говорит он мне — начало десятого, а в машине никого?

— Ну и что? — спрашиваю я.

— Как ну и что? — волнуется Потесов — не порядок. Где все?

— Тут уже я волноваться начал.

— Кто все? — тупо переспрашиваю

— Ну все, мотористы? Боцмана не видать

— Да дома все уже… — осекаюсь я и начинаю медленно соображать.

— Гражданин Потесов — спрашиваю его — который час?

— Пятнадцать минут десятого — отвечает бравый ветеран.

— А может двадцать один час пятнадцать минут?

Потесов смотрит на меня, смотрит в иллюминатор. А там светло — белые ночи. Смачно ругается и уходит в каюту.

— В отпуск тебе пора — кричу я ему в след — заработался.

15.09.2009

Одеколон — не самогон. Его с умом варить надо.

Теплоход «Уильям Фостер» подходил к порту Момбаса. Второй помощник собирал по всему пароходу пустые пузырьки из–под одеколона. Или похожие. На вопрос зачем — честно отвечал — потом узнаешь. Но шила в мешке не утаишь, как говаривал курсант Козлов, получая новые брюки в баталерке.

Мне не спалось. И в пять утра я решил попить чайку. Из буфетной я услышал стук стекла на камбузе. Стук стекла в принципе интересует любого моряка, тем более ночью, после двух месяцев рейса.

А вдруг?

Резко распахнув дверь камбуза, я обнаружил второго помощника. Воровато жмурясь, он прикрыл рукой поднос. На подносе стояла батарея бутылочек. Он их наполнял темной, синей жидкость. Жидкость варилась в котле. Слабо пахло лавандой.

Напевая: «Лаванда, горная лаванда…» я подошел к плите и вопросительно кивнул на поднос. Второй мучительно и жарко зашептал:

— Только ни кому не говори, это я одеколон варю. Для туземцев.

— Но зачем? — я ничего не понимал

— Как зачем? Для натурального обмена. Ты что, не знаешь? Дикий? Первый раз в Африке?

Пришлось признаться, что первый.

— Слушай сюда, деревня. — учил меня второй — в порт придем, на борту появятся разные менялы. Будут менять кофе, поделки разные.

— На что? — тупил я.

— Да на все. На мыло. Биг соп. Литл соп. На одеколон. Пафрюм.

Последнее слово второй выговорил с придыханием и нежно.

— Понял, село?

— Понял — сказал я и посмотрел на его сокровища.

— Ну — ну — заерепенился второй помощник — иди, сам чего–нибудь придумай.

— Дай хоть посмотреть — попросил я.

— На — второй с гордостью протянул мне флакон.