Читаем Обращение камней онлайн бесплатно

***

Человек – застывшая

в безумии своём идея,

ищущая дорогу домой.

***

На пенсии, карманная чахотка,

спасибо, партия, встречаю юбилей.

Сам-сём, стакан, страна, бутылка сраной водки

и в небе тройка белых голубей.

***

Двадцать первый, красные рожи,

покрывая любовью всех,

замерзает на мусорном ложе

Достоевского всечеловек.

***

–Нет ли билетика лишнего?

Съели билетики.

У смерти не выпросишь жизни,

у жизни смерти.

***

Господи, перескажи, пересмотри!

Рассыпаемся на раз, два, три…

***

Россия напряглась, закатный след

на небесах от ярости багровый.

Виссарион читает "Годунова".

Льют памятник. И Достоевский Слово.

…Француз уже проверил пистолет.

***

Я второго залёта поэт,

по горящей путёвке неба;

те далече и этих нет,

а иных вроде здесь и не было.

Было: поровну зла и добра,

под ножом и под солнцем икали.

Я не помню, забыл, жизнь игра.

Мы в четыре руки начинали.

***

Звезда в ночи.

Мужчина в женщине.

Нож в яблоке.

***

      Дмитрию Растворцеву

Ты хлеба попросил, я отдал хлеб

как слог десятый умершего слова

и замолчал на полных восемь лет.

Ты не придёшь, не скажешь мне: "Хреново

творенье гончара под крышей голубой", –

поскольку ни тебя, ни строчек,

читателям шары не заморочишь,

и жизни вовсе нет как таковой.

***

Немногим больше влаги на глазах,

во лбу две пряди мудрой паутины,

в медкарте записи от древней: "Скарлатина"

и до последней: "Перед жизнью страх".

Весь телефонный справочник исчёркан,

за проживание погашен долг,

и на ночь грелка под ноги, дай бог,

и утром в окна свет, какого чёрта…

***

Снег первый выпал только в январе,

рычащие авто на переходе,

дороги и деревья в серебре

и радость глупая в народе.

Малиновый церковный перезвон

и дребезжащие трамваев перезвоны,

труба простуженная, скрипка, саксофон

играют Моцарта и реже Мендельсона.

***

Закричала трижды птица,

стало в мире веселей,

в Иудее удавился

самый смелый иудей.

И тогда, душой бледнея,

из последних светлых сил

новый мир благословил

самый кроткий иудеин.

***

"Где же ты?" – воззвал к Адаму Бог, –

тот скрывался меж деревьев рая.

И воззвал я у земного края:

–Где ж ты, Бог?

***

Что, червь мой, человек?

Тебе всегда всё мало.

Смерти, бессмертия,

окурка, одеяла.

***

Слепые шли и прозревали,

немые весело болтали,

безногие бежали. Все

висели с мыслью на хвосте

идущего – им чуда мало! –

размазать чудо на кресте.

***

Если бы я знал вчера,

что случится сегодня,

я бы умер позавчера.

Но вот уже сорок лет

барахтаюсь в голубых глазах

с ума сошедшего неба.

У меня осталось тепла на раз понюхать табак,

и на раз очманеть на высокой волне крови,

потому и рифмую здравому смыслу не так,

потому всё больше склоняюсь к херувимской любови.

Из кусочков молвы мой открытый солнечный день.

Из янтарной смолы твои текущие руки.

Я умру не от смерти, не от наших безумных затей,

я умру от бесстыдно уже затянувшейся скуки.

Работягой-пчелой опыляет мозги алкоголь,

шелестят, как бильярда шары, полушария мысли и чувства,

но и право, и лево, мой друг, уже отличаю не столь

откровенно, как и смерть от возвышенной меры искусства.

Сковырнут (не моргну) с междубровья заначенный чип,

и захлопнет зелёное око Божья программа,

в мою мать мою плоть, матерясь, запихают хрычи,

и на том успокоимся я и рóдная мама.

"Вот и всё", – отпуская от нёба язык, прошепчу

и к такой немоте, как сурок, скоро буду причастен,

что о ней на вселенском знакомым и всем прокричу,

выдыхая все лёгкие, чтоб не воскреснуть от счастья.

***

Люди вокруг пугливы,

как скорпионы опасны,

носят пушистые гривы

и злые замыслы, Ватсон.

Ходят вокруг неслышно,

смотрят в меня незаметно

на расстоянии жизни,

на расстоянии смерти.

То, что не знаешь, приснится во сне,

то, что не слышишь, откроется в третьем глазе,

ты, как Порфирий, ходи босиком по росе,

и воскресай из откинутых, будто Лазарь.

То не твоё, что запачкано потом рук

или зализано строчками Илиады,

жизнь – вариант из проигрываемых двух,

третьего нам не дано, сказали нам, и не надо.

То, что случилось, не может случиться ещё,

так что вали все грехи на глупость Адама.

Что Вам приснилось, моя сумасшедшая дама? –

Яблочный сад? Взгляд горячечный через плечо?

(Пересказ)

1. Ничего не видно было,

дух носился над водою,

хоть бы облачко проплыло,

хоть бы гад скользнул какой уж.

2. И тогда сказал Бог: "Что же,

это ли благое дело?

Разделю-ка мир негожий:

свет – направо, тьму – налево".

3. Так и стало солнце утром

подниматься, падать к ночи,

день и ночь явили сутки.

День был первый, ладный очень.

4. Небом Бог затем занялся,

создал твердь легко и споро

(надо ж делать, если взялся).

Так и сталось. День был вторый.

5. Создал землю он и море

и засеял щедро землю,

и земля укрылась вскоре

зеленью, дающей семя.

6. И когда всё это создал

Бог, тотчас без промедленья

закрепил на небе звёзды

для времён и для знамений.

7. А затем уж появились

рыбы в море, в небе птицы,

души в тварях воплотились.

Существуйте и плодитесь!

8. И по образу Господню

мужа сотворил и деву,

дал им власть под небосводом

и назвал: Адам и Ева.

***

      Земляку

Он площадь через не могу

с "ура!" и "мамой" на бегу

берёт, как Курскую дугу.

В ушах минуты мерный гул.

И солнце чёрное в снегу.

И спирт из фляги:

"Всех сожгу…"

***

      П-м

Я первая проникну в пустоту,

верней, провисну,

впрочем, я без тела,

пусть остаётся, обалдело

качая в нашей спальне радость ту,

что песню спела;

вот закачались полка, стул, полдня,

в котором уже не было меня.

Я там,

неважно, где,

там-там! –

встречайте! –

призрак, свет, звезду,

я первая с ума сойду,

я жду.

Быть может, здесь,

на солнечной поляне рая,

быть может, рядом,

на огненных подмостках ада,

сыграешь Данте?

Свою мечту.

Я туфли потеряла, крылья сбила,

жду.

***

Рай заселялся,

и первым был фраер с креста,

с лёгкой подачи Христа

нарисовался.

Грузили чай, изюм, бананы,

мадам с собачками искала капитана,

волна была спокойна, солнце

дарило человекам свет и стронций,

кровь грела плоть, и раздавались вены,

портал гудел, волна качала пену,

цвели улыбки и глаза влажнели,

играли скрипки, дети в тёмном пели,

а дети в пёстром на песке играли,

сияли плеши, плечи и кораллы.

Кричали птицы, убирали трап,

никто не спрашивал, куда идёт корабль.

На окнах снег, на крыше грязный след,

тень у стены, пар из колодца,

позёмка, будто шелуха от слов…

Наестся мёртвых яблок и вернётся,

и извлечёт сознанье из часов.

или:

Сорвётся старым снегом с крыш домов,

в седой горячке на тропе забьётся.

Наестся мёртвых яблок и вернётся

остановить сознание часов.

***

Вот и жидкость пошла, крепче держи синицу!

Отпусти в небо божьего журавля.

Господи, жизнь случайна, как невольное "бля"…

А напишут: "Автор закрыл страницу".

      Майе

Званый ужин. Пракситель, Фрина, гости.

Пракситель:

Полёт резца, любовь и красота –

вот жизнь моя; венец творенья – мрамор,

лишённый внешних форм. И простота

являет скрытый мир, как в теле рана.

Прекрасны сила, молодость, мечта,

так абрисы рассеивает даль,

а свет и воздух строят панораму.

Фрина:

…Кричала я: "Пожар! О Зевс, пожар!".

И мой возлюбленный назвал творенье,

что было всех творений для него

дороже. Милый гений

мой не подозревал:

хитрила я. Он мне "Эрота" в дар

отдал (я – городу), таков был уговор.

Плиний:

Ни бог, ни человек не создали б такого,

жаль, время не удержит красоту.

Ты изваял, Пракситель, ту,

к которой шёл весь мир отбить поклоны.

Царь городу хотел простить долги

за обладанье чудом, горожане ж

не отдали нагую, что долг их

в сравненье с долгими, как обморок, ногами?

Неизвестный:

Она стоит с кувшином у воды,

ласкает влага чувственные ноги,

обнажена, как утром мир, о боги!

У ног одежда, будто лёгкий дым.

И вся она желанием объята

покоя, неги, сладострастья яда.

Дух:

Ты в камне создал жизнь, но красота

была смертельней жизни, был разрушен

чудесный сон природы, где-то там,

в глубинных руслах рек, в пучинах волн

седого моря, там растаял он.

Мир лицезрел красу, потом о ней он слушал

побасенки, вторая первой лучше.

Платон:

Она текла, как воздуха поток,

как первый день, была её улыбка,

сияла и стыдилась плоть, меж ног

вставало утро, робко, мягко, зыбко,

по телу разливало крови токи.

Дивились люди, и молчали боги.

Миг смерти камня жизнью задрожал.

Как чудны копии! Что был оригинал?!

Фрина:

По воле мастера я вся в неё вошла,

и твой, Пракситель, дух живёт в богине,

что делать нам на этой половине

вульгарной бытия? Моя душа

давно не здесь, прости, иду не я,

меня уж нет, уходит тень моя…

Пракситель:

Дай руки, Фрина, мрамор холодней

твоих ладоней и грубее кожи

твоей.

Искусство? Нет, желание тревожит…

Достигший красоты небесной здесь –

земли не житель, ибо жив не весь;

земное – смертным, их мечты – богам…

И гений осушил бокал…

***

Или время не в ногу со мной,

или я на полвека хромаю,

кто-то сильный и молодой

пятернёй бытие листает.

Чёрный, красный, зелёный лист…

Как из вечности, из ниоткуда

нарисуется евангелист,

слава господу, не Иуда.

А в зрачках пробегающий зверь,

а в улыбке души простуда.

Говорю: "Анатолий, не верь,

помолчи, легковерный, покуда".

Он не курит и водку не пьёт,

и все байки о Господе знает…

Но уходит мой листолёт,

чуть на правое припадая.

Правда здесь, на моей земле,

приземляйся и бодрствуй с нами.

Тёплый вечер. Идёт кругами

тёмный лист об одном крыле.

***

Синий снег, тишина, воскресенье,

хорошо до отчаянья,

ни луча под небом, ни под богом тени

не сотрёшь, ибо нет случайного.

***

Чуть рассвело и бог мой пьян,

потом пьёт инь и курит ян

(на кухне срам и тарарам),

мой ангел, тонких два крыла,

парит в чём папа родила.

***

О поэтах в прошлом говорим

времени, не знаем в настоящем,

бедный Йорик умер молодым,

колющимся, пьющим, не иначе.

А поэтам с того свету по…,

что шумят на этом крае мира,

что ты пьёшь после Сергея По,

пишешь после Осипа Шекспира.

***

Дали землю, на ней умирать,

кормить голубей, писать стихи,

в моих жилах живёт виноград,

его речь; в Евангелии от тоски

потаённые всё слова;

не развалит почву пропажа плода,

как звезду слеза, шевельнёт едва,

как слезу звезда.

На белой тарелке

с голубой каймой

сидит круглое

красное сочное яблоко

и позирует художнику.

–Не крутись, – говорит Пикассо.

–А я не кручусь, – отвечает яблоко, –

это ты скользишь глазом

и не попадаешь

в мою сердцевину.

И яблоко начинает

кружиться так, что

художник не успевает

ловить

его удивительный запах,

хотя яблоко

остаётся неподвижным.

***

Дождь, óблака промокший страх,

асфальт размочит и откроет,

и утром по асфальту роет

с посудой тип о двух ногах.

И раздевает камень скульптор,

и расщепляет мир Господь,

и женщину мужская плоть, –

и продолжает нас искусство.

***

И отделил от тени свет,

от тверди воду,

как я подошву от штиблет,

а, в непогоду.

От неприличного добро,

святых от геев,

от мужеской кости ребро,

от всех – евреев.

А в день шестой махнул рукой,

мол, дальше сами.

И закатился далеко

в себя, с усами.

***

      Тихий вечер вечен…

       Геннадий Кононов

Утро, вечер, вечность,

непостижимое лечит,

что не отворено, лжёт.

В печке огонь тёплый,

тосты, друзья, тёлки,

рукопись Кононов жжёт.

Вечер в Пыталове вечен,

и молодой, и беспечный

месяц ущербный встал.

Славно поэту в хате,

топит печку стихами,

теми, что не написал.

***

Дети падшего ангела бродят ночами,

дети светлого пишут стихи под свечами.

Мало места для крыльев и мало для слов

в переулках, на битом асфальте дворов.

То ли луч, то ли глаз, то ли свет от бутылки

замечает писатель сюжетов бытийных.

В тёмном небе луна, и звенят провода,

и уже замолчала с звездою звезда.

Старец Бог ходит в облаце, дует на звёзды.

Утро зимнее блёкло, холодно, поздно.

"Эту ночь запишу, запакую в строку,

спите, милые, мирно на правом боку".

***

Воскресенье. Октябрь. Пора собирать голоса,

на стенах, на столбах, на балконах созрели биг морды.

Дети Авеля вновь расстегнули свои пояса,

дети Каина точат клыки и вопят о свободе.

Урны схавали галочки, фигушки, праздничный мат,

день прожит, недоверьем закатаны норы,

и отдавшие волю, подушки слюнявя, сопят.

Одеваются в пепел небесный Содом и Гоморра.

***

Мне кажется: я умер и живу;

озябший сад, простуженная стая,

едва снежит. Перед калиткой рая

на лавке в ожиданье rendez vous

неспешно на троих соображают.

–Грешил, безбожник! – пальцы загибают…

Мне снится, что я снова оживу,

когда проснусь. И в страхе засыпаю.

***

Нынче твой необычен взгляд,

щёки алы, очи горят,

подойди, я твой верный муж,

я тебя обниму.

И послушалась, и подошла,

словно цветом, с лица сошла.

И узнали мы, что наги.

Боже праведный, помоги…

***

Как января серебряная тень,

как память Пушкину у школы,

как самый первый

в самый первый день,

в последний самый стану – голым.

Я не проснусь от слов на франсе или инглише,

не гнусавь, дорогая, и не томи,

я не пойму откровенное гоу ту ми,

разорви мои вены спокойным "сунься поближе…"

***

И что возвышало, хранило, влекло, растаяло в дым…

И вот не мужчина уже, а почти херувим,

лежит подле Вас, махрою и водкой храним.

***

Дятел полдень насквозь продолбил,

жук всю ночь до утра прожужжал,

я до донышка жизнь пропил,

я до смерти её продышал,

до ширинки её просвистел,

до шнурков её проморгал,

я звезду просверлил, проглядел,

ничего там не увидал.

***

А если там, в раю или в аду,

ещё раз умереть, –

куда я попаду?

***

На родине всё глаже, тише,

где ж ё-моё, ядрёна мать?!

Земляк такую хрень напишет,

что некогда и почитать.

***

Дождь замазал все окна,

может, вечер уже, может, ночь,

та стена, что на север, промокла,

не звонит с понедельника дочь.

Я ковёр ковыряю в зале,

ты на кухне по делу торчишь.

Мы давно все слова сказали

и теперь, как шпроты, молчим.

Мы теперь старик и старуха

у корыта… Дни наши тихи…

Мы не верим ни смерти, ни слухам

и от скуки читаем стихи.

***

      …И смертные не могут пасть столь низко.

      Геннадий Кононов

С утра понос, в обед донос, на ужин – диарея,

кровит ноздря, под глазом кто-то сдох.

На пересылках долго не болеют

и каждый – бог!

Под баком с нечистью с печальным псом он знался,

делились манной, выли за святых,

и плакал, когда били, улыбался,

когда смеялись: "Бард и божий псих…"

Он бог един, другие боги смертны,

но, к сожаленью, неба день истёк.

Никто не слышал, выл паскудный ветер,

как знаки Морзе подавал Владивосток.

Когда ему (уху) в глаз

попало семя яблока,

оно (ухо) начало прорастать

корнями и разделять полушарие

мозга ещё на две половинки.

Тогда Ван Гог отрезал его (ухо),

бросил в мусорный бак

и сказал ему: "Я изгоняю тебя,

теперь ты живи само,

слушай звон монет, которые

бросают нищему музыканту и

обоняй запахи грязных костей,

которые собаки вылавливают на помойках".

***

Осень срезала гонор, и парки дрочат кудель,

осень вся, до ступней, в мандраже паутинном.

Жизнь профукал, как пьяный начальник артель,

распишись под стеной, как Ван Гог под картиной.

В небе сору сгорающего в пол-лица,

звездочётам работы – расплавится разум.

Надо б вычислить сразу созвездье Стрельца,

чтоб потом, когда сплюнет Земля, не промазать.

***

Сойка прилетает под окно

посмотреть сквозь мутное стекло.

У меня есть жёлтое зерно

для пернатых, фей и НЛО.

Для небритых особей – горилка,

для уставших – мягкая подстилка.

А для той, что из моей мечты,

поливаю белые цветы.

***

Бог – это имя.

Отчество и фамилия

убивают Бога.

Бог – это безумие.

Сознание убивает Бога.

Бог – это мера.

Творчество убивает Бога.

Бог – это сомнение.

Вера убивает Бога.

Бог – это пустота.

Жизнь убивает Бога.

***

Двуедино: башмаки и путь,

женская раздвоенная грудь,

свет и тень на старческом лице

и начало нового в конце.

***

Жизнь беспредметна и убога

без смерти, женщины и бога.

***