Читаем Обнуленный 5 онлайн бесплатно

Глава 1

Врать в лоб не имело смысла.

— Я искал то, о чём написал твой брат, — сказал я.

Брови Лилианы поползли вверх, и она молчаливо ждала объяснения.

— В записке Кейрана было две части. Верхнюю ты прочла в первый же день. Нижние две строки были зашифрованы, и мой человек их разобрал.

— Ты знал о зашифрованной части все это время, — голос у неё вмиг похолодел. — Я составила для тебя договор, поставила на кон землю, своё имя и предоставила место в свите, а ты держал при себе половину послания моего брата.

— Всё так, — не стал отпираться я.

— Почему?

— Потому что в первый день я знал о тебе ровно столько, сколько знает наёмник о заказчике, — я решил не смягчать этот момент. — Ты бы на моём месте сделала так же, и мы оба это понимаем.

Карету тряхнуло. Лилиана появилась в проёме окна, и лицо у неё было каменное.

— Что там было написано?

— Три слова, которые удалось разобрать. Тайник. Подвал. Косинец.

— И ты полез искать тайник в подвале моего дома.

— Полез, — пожал плечами я. — И нашёл нишу в дальней стене, заложенную свежей кладкой. Только когда я ее разобрал, внутри уже было пусто. Что бы там ни хранилось, кто-то до меня уже вынул все содержимое.

Это была правда ровно наполовину, и я решил, что вторую половину она получит в Талвеге, когда я пойму, что с ней делать.

— И в этот раз ты ничего не скрываешь, — протянула Лилиана.

— Там осталась одна пыль.

Она смотрела на меня очень долго, пока карета покачивалась на ухабах.

— Мы вернёмся к этому разговору, — сказала она и скрылась внутри, захлопнув окошко.

Первый день прошёл в молчании.

Дорога от Косинца шла на юг вдоль края леса, потом сворачивала на юго-запад, к трактовой развилке, и до самой развилки нам не встретилось ни одной живой души, кроме пастуха с десятком коз.

Хальд держал своих людей растянутой цепочкой: один впереди, двое по бокам от кареты, один замыкающий. Больной солдат ехал в сотне шагов перед головным дозором, сгорбившись в седле, и раз в четверть часа кто-нибудь из товарищей окликал его, проверяя, не свалился ли.

Шу выдержала в карете полдня.

К полудню она открыла окно, высунулась наружу до пояса и попросила меня, чтобы я позволил ей ехать на козлах, потому что в карете ей слишком скучно.

— Служанки на козлах не ездят, — заметил я, поравнявшись с ней.

— Меня укачивает внутри, и вот это меня сейчас беспокоит куда сильнее.

Нам пришлось остановиться на короткое время, чтобы дать возможность Шу передохнуть. Вот только, к моему удивлению, выглядела она вполне бодро. А вот Лилиана, хотя все еще и не разговаривала со мной, вышла ненадолго подышать воздухом и выглядела достаточно бледно.

Заночевали мы в придорожном постоялом дворе у развилки. Мест не было, потому что не было их нигде на всём тракте, но Хальд подошёл к хозяину, показал что-то из-под плаща и через четверть часа нам освободили две комнаты наверху.

Второй день начался с дождя, который зарядил с рассвета и не прекращался до темноты.

Тракт превратился в кашу, колёса кареты вязли, и трижды за день нам с солдатами приходилось слезать с лошадей и толкать. К вечеру мы прошли не больше двух третей от того, что рассчитывали, и Хальд, подъехав ко мне, бросил, что если так пойдёт дальше, мы потеряем полдня на переправе.

Он оказался прав.

Каменный брод открылся с холма ближе к полудню третьего дня, и я остановил лошадь, чтобы разглядеть его целиком.

Река в этом месте разливалась широко и мелко, и через неё шёл мощёный спуск, выложенный плитами. С обеих сторон брода стояли будки сборщиков пошлины, а между ними, вверх по дороге, тянулась очередь.

Я насчитал не меньше сорока повозок, прежде чем сбился.

Повозки, телеги с навесами, две кареты, конные группы, пеший люд с тюками. Всё это стояло, двигалось на десяток шагов, снова стояло, и над всем этим шествием висел ровный гул из голосов, скрипа и лошадиного ржания.

— Половина баронства едет в столицу, — сказал Хальд, поравнявшись со мной. — И вторая половина туда же, только с товаром. Они тут с рассвета встали, и каждого обязаны проверить сборщики вместе с солдатами. Раньше вечера не переправимся.

Мы встали в хвост колонны.

Через час стояния наша карета сдвинулась шагов на сорок, и рядом с нами оказалась вторая карета, тёмно-красная, с высокими колёсами и свежим лаком, запряжённая четвёркой гнедых лошадей.

На дверце был герб: раскрытая белая ладонь на темном фоне.

Лилиана открыла окно, посмотрела на герб и тут же подалась обратно.

— Дом Ренвальдов, — сказала она мне вполголоса, когда я подъехал. — Из Красного Камня. Один из тех, кому я писала после ареста отца.

— И кто оставил твое письмо без ответа, — заметил я.

— Все четыре письма.

Окно красной кареты отворилось.

Оттуда выглянула женщина лет пятидесяти, в дорожном чепце и с крупными серьгами, которые никак не вязались с дорожной одеждой. Она обвела глазами нашу карету, задержалась на подновлённом гербе и переменилась в лице.

— Лилиана⁈ — громко произнесла она.

Лилиана вновь показалась.

— Госпожа Ренвальд.

— Верея милосердная, дитя моё, я глазам не поверила, — женщина всплеснула руками. — Мне сказали, что ты не выезжаешь и что здоровье не позволяет тебе даже до Торгового Поста добраться, а тут ты сама, в дороге, в такую погоду!

— Здоровье поправилось.

— Как я рада, как же я рада, — госпожа Ренвальд прижала ладонь к груди. — А мы вот из Красного Камня, третий день трясёмся. Муж поехал вперёд верхом, а я с дочерью и с прислугой, и знаешь, я так и говорила, что надо было выезжать на седмицу раньше, но кто меня слушает.

Она говорила быстро и много, и за минуту успела рассказать про дороги, про цены на постоялых дворах, про то, как в Талвеге не найти свободной комнаты, и ни разу не остановилась настолько, чтобы Лилиана успела вставить хоть слово.

— А отец твой как? — спросила она наконец. — Он ведь в столице сейчас?

Я смотрел на профиль Лилианы через окно и видел, как у неё дрогнули губы.

— В столице, — ответила она спокойно.

— Ну и славно, ну и славно. Значит, там и увидитесь, — госпожа Ренвальд закивала. — Ты уж прости, дитя, я тебя тут заговорила, а нам, кажется, двигаться пора.

Очередь действительно тронулась.

— Госпожа Ренвальд, — окликнула её Лилиана. — Весной я отправила вашему мужу четыре письма.

Женщина замерла с рукой на ставне.

Улыбка у неё осталась на месте, но глаза сделались пустыми.

— Ох, письма, — произнесла она. — Ты знаешь, у нас с почтой такая беда, такая беда. То гонец загуляет, то дороги размоет. Я мужу так и говорю: пока сам не поедешь, ничего не дойдёт.

Она закрыла окно раньше, чем Лилиана успела ответить.

Красная карета откатилась вперёд на положенные десять шагов и больше окон не открывала.

Лилиана посидела неподвижно, потом тоже подняла ставень.

Переправились мы уже в сумерках.

Четвёртый день и пятый слились в один длинный переход. Дождь прекратился, зато поднялся ветер, и мы шли от рассвета до темноты, отыгрывая потерянное на броде время.

Дорога становилась всё оживлённее. К обеду четвёртого дня мы уже почти не выезжали из общего потока: караваны, всадники, крестьянские телеги с птицей и овощами, отряды под чужими гербами. Дважды нас обгоняли конные группы в цветах домов, которых я не знал.

Я пробовал проводить дыхательную тренировку прямо в седле. Получалось скверно. Лошадь шла шагом, и в этом шаге был ритм, за который я пытался зацепиться, но каждый раз, когда мне казалось, что вот-вот у меня получится, животное меняло темп, или впереди кто-то останавливался, и всё тут же рассыпалось.

К вечеру пятого дня я плюнул на это дело и решил, что вернусь к нему в городе.

Талвег открылся с холма на шестой день, ближе к полудню. Я натянул поводья и остановился, и меня чуть не задела телега, которая шла следом. Города такого размера я в Пределе не видел.

Он лежал в излучине реки, и первое, что бросалось в глаза — стена. Это была настоящая крепостная стена высотой с четыре роста, с квадратными башнями через каждые полтораста шагов и с надвратным укреплением, под которым свободно прошли бы три телеги в ряд.

За стеной поднимались крыши. Черепица, дранка, кое-где свинец на богатых домах, и надо всем этим — дым от сотен труб, добавляющий серости в и без того пасмурное небо.

В центре, на возвышении, стоял замок. Крепкий, широкий, без изящества, зато с четырьмя башнями по углам и донжоном посередине, и на донжоне висело красное полотнище размером с парус.

Ближе к реке, отдельно от замка, торчала ещё одна башня. Круглая, тёмная, без флага и почти без окон, и те окна, которые я разглядел, были узкими вертикальными бойницами.

Я поймал себя на том, что действительно засмотрелся.

За стенами города, во все стороны от них, раскинулись лагеря.

Палатки, повозки, коновязи, костры. Люди, которым не хватило места внутри, устраивались снаружи, и таких оказалось столько, что предместья Талвега выглядели вторым городом, наспех сотканным из ткани и телег.

— Хорошо, что нас ждут, — заметил Хальд, подъезжая. — Иначе стояли бы вон там, между свинарником и кузней.

В ворота мы въезжали больше часа.

Стража проверяла всех подряд: у одних смотрели бумаги, у других разворачивали поклажу, третьих заворачивали обратно. Хальд подъехал к старшему, показал ту же вещь, что показывал хозяину постоялого двора, и нас пропустили без досмотра.

Внутри город оглушил меня звуками.

В Косинце я привык к тишине, в которой слышно, как на другом конце поселения кто-то колет дрова. Здесь звук давил со всех сторон: крики зазывал, стук колёс по мостовой, лязг из кузниц, чей-то плач, чья-то ругань, колокол где-то в стороне замка.

Улицы шли узкие, дома нависали вторыми этажами над мостовой, и между ними на верёвках сушилось бельё. Пахло дымом, лошадьми, жареной едой и нечистотами разом.

Берт правил каретой, вцепившись в вожжи, и дважды чуть не зацепил чужую телегу. Шу вертела головой так, что я боялся, как бы у неё не заболела шея.

Хальд поравнялся с каретой и постучал костяшками по дверце.

— Госпожа, распорядитель велел доставить вас в дом вашей семьи в северо-восточном квартале, на третьей улице от храма Вереи. Я правильно понял?

— Правильно, — отозвалась Лилиана из окна. — Только я не была там девять зим и не помню, стоит ли он вообще.

— Дом в целости, госпожа, — споро ответил Хальд и вернулся в строй.

Ехали мы туда ещё около получаса, продираясь через улицы, где две повозки расходились только потому, что одна прижималась к стене. Квартал оказался поспокойнее остального города. Улицы здесь шли чуть шире, мостовая была выложена ровнее, а дома стояли без нависающих над головой пристроек.

Дом Блэквудов я узнал раньше, чем Лилиана его назвала.

Узкий, трёхэтажный, зажатый между двумя соседними зданиями, с облупившейся по фасаду штукатуркой и потемневшей дубовой дверью. Ставни на всех этажах стояли закрытыми, и вокруг порога намело сухих листьев, которые никто не убирал.

Лилиана молча смотрела на фасад, пока карета подъезжала.

— Отец привозил нас сюда каждую вторую зиму, — сказала она наконец. — В нижней комнате был камин, который постоянно дымил, и мать всё грозилась вызвать печника. Так и не вызвала.

У дверей стоял человек.

Худой, в тёмном камзоле с серебряной цепью на груди, лет сорока, с гладко выбритым лицом и волосами, зачёсанными назад и до одури зализанными. Рядом с ним топтались двое слуг с фонарями, хотя до темноты оставалось часа три.

Он вышел вперёд, как только карета остановилась.

Хальд спешился, подошёл к нему и что-то сказал. Человек кивнул и жестом отпустил десятника.

— Госпожа Лилиана Блэквуд, — произнёс он, когда я подал Лилиане руку и она вышла из кареты. — Меня зовут Аксель, я распорядитель торжества по поручению баронского двора. Позвольте приветствовать вас в Талвеге.

Он поклонился очень глубоко, максимально соблюдая манеры.

— Благодарю, — ответила Лилиана.

— Дом приготовлен к вашему приезду. Полы вымыты, печи протоплены со вчерашнего дня, комнаты проветрены. Мы взяли на себя смелость прислать двух служанок и повара на всё время вашего пребывания, поскольку ваш дом стоял закрытым и прислуги при нём не осталось.

— Это… щедро с вашей стороны, — отреагировала Лилиана.

— Это распоряжение леди Беатрис, — Аксель выпрямился и сложил руки перед собой. — Она лично просмотрела список гостей и отдельно указала на вас.

Я стоял в трёх шагах позади Лилианы, держал лошадь под уздцы и смотрел ему в лицо. Ни одна мышца на нём не дрогнула.

— Приём состоится через два дня, — продолжил Аксель. — Накануне, то есть завтра, на главной площади будет объявлено о некоторых распоряжениях двора, и присутствие приглашённых гостей на площади было бы знаком особого уважения к леди Беатрис. Я пришлю к вам человека с точным временем.

— Я поняла вас.

— Прекрасно, — распорядитель поклонился ещё раз. — Тогда позвольте откланяться. И, госпожа Блэквуд…

Он задержался, уже развернувшись к улице.

— Леди Беатрис просила передать, что рада вашему выздоровлению. Она приготовила для вас кое-что воистину особенное.

Глава 2

Аксель развернулся и пошёл вниз по улице, и двое слуг двинулись за ним следом. Я проводил его глазами до угла.

— Кто-нибудь понял, что это сейчас было? — спросил Берт с козел.

— Это было предупреждение, — отозвалась Лилиана. — Оформленное как любезность, но предупреждение.

Дом изнутри оказался лучше, чем обещал фасад.

Полы действительно вымыли, печи протопили со вчерашнего дня. Мебель была старой, тяжёлой и вся на местах: длинный стол, лавки вдоль стен, сундук у окна, кресло с потёртой спинкой у самого камина.

Две служанки и повар ждали в прихожей, выстроившись в ряд. Обе женщины поклонились. Повар, невысокий мужик с красными руками, поклонился ниже всех.

Лилиана поблагодарила их и отправила на кухню.

Я дождался, пока за ними закроется дверь, и повернулся к своим.

— Никто ничего не ест, пока Лазарь не проверит. Никто не раскладывает вещи, пока я не пройду по дому. Разговоры только на третьем этаже, и только когда я скажу, что можно.

— Ты собираешься обыскивать все принадлежащие мне покои? — уточнила Лилиана.

— Я собираюсь обыскать дом, в котором чужие люди хозяйничали отнюдь не два дня.

Она не стала спорить.

Я начал с подвала и поднимался вверх.

Подвал оказался сухим и почти пустым: пара бочек, стеллаж и старые ящики. Стены цельные, кладка старая и ровная, никаких свежих швов. После Косинца я смотрел на такие вещи иначе.

Первый этаж: кухня, прихожая, общая комната, чулан. Задняя дверь выводила на узкий двор, где стояла бочка для дождевой воды и лежали дрова. Дверь запиралась на засов изнутри, но петли были расшатаны, и я показал Берту, что их надо подлатать утром.

Второй этаж: три комнаты. Окна выходят на улицу и во двор. Ставни закрывались, засовы были на месте, но в комнате с видом на улицу одна створка не закрывалась плотно.

Третий этаж: две комнаты под скатом крыши, низкие потолки, слуховое окно. Отсюда просматривался кусок улицы в обе стороны, и соседние крыши находились достаточно близко, чтобы с них было слышно разговор у окна. Это я запомнил и решил, что окно на третьем будем держать закрытым.