Читаем Облака на коне онлайн бесплатно

1

Едва заметная лыжня постепенно укреплялась. По ходу движения в неё вливались ответвления, и теперь, хотя она утрамбовалась и расширилась, стало труднее удерживать направление – снежные гребешки колеи разрушились.

Николай уверенно, почти без усилий, отталкивался палками, и неспешно выстраивал порядок важности дел на сегодня. Дел было немного: посетить занятия по пилотированию, посмотреть чертежи компоновки приборной доски проектируемого дирижабля, переговорить с конструкторами и… наконец, сходить уже с Леной в кино.

Гарканье ворон вернуло в действительность. Николай выкатил из леса и заскользил вдоль деревянного забора в человеческий рост, наполовину засыпанного снегом. В этом дальнем уголке огороженной территории Николай бывал не часто. Оставшиеся с осени пни, после валки леса, теперь были скрыты под сугробами. Белоснежная гладь рукотворного поля простиралась на несколько километров, до недостроенных одноэтажных мастерских.

Лыжи задорно шелестели по зернистому снегу. Впереди показались две высокие колонны в форме четырёхгранных призм, сколоченных из деревянных щитов. Колонны добросовестно удерживали хлипкие ворота, над которыми висел кумачовый транспарант. Большие буквы, на самом верху, аббревиатурой «ГУГВФ», прятали длинное название организации. Слева, буквами поменьше, слово «Верфь» непосвящённым может даже на что–то и намекало, а едва уместившееся справа слово «Порт» может что–то и проясняло, но только непосвящённые были здесь редкими гостями. Тем не менее, около ворот, украшенных угрожающей надписью «На территории не курить!», маялся озиравшийся по сторонам охранник, прятавший в кулаке самокрутку.

Засмотревшись, Николай едва не прозевал собаку. Та вальяжно двигалась по лыжне, игнорируя протоптанную рядом тропинку. Старательно перебирая коротенькими лапами, она грудью задевала центральный гребень лыжни. Переваливаясь из стороны в сторону, шла навстречу Николаю. Но услышав шуршание лыж, остановилась, подняла вытянутую морду, покрытую коричневой плотной шерстью. Потянула носом, вероятно, стараясь различить запахи со стороны Николая. Чёрные пуговички настороженных глаз ожидали скорого сближения. Николай оценил безопасное расстояние и несильно оттолкнулся.

Петли ворот скрипнули, послышался окрик:

– Титина, ну… чего застыла? Отойди в сторону!

Собака не реагировала, наблюдала за свободным скольжением лыж.

– Да отойди же! – из ворот вышла невысокая пожилая женщина, добродушно посмотрела на собаку. – Ведь переедут тебя! – Но собака, вместо того, чтобы сойти с лыжни, развернулась и побежала по ней в обратную от Николая сторону. Её широко разнесённые пары лап чётко попадали на утрамбованные участки колеи.

– Куда ты помчалась? Ну, давай, зайцем ещё побудь! – женщина, на удивление шустрая для своих лет, радуясь, оглянулась и перешла на иностранный язык.

В воротах показались двое. Один, стройный, облачённый в кожаное пальто с большим белым меховым воротником, прокричал в сторону собаки безуспешное «Титина, Титина!» и, уже обращаясь к женщине, продолжил что–то говорить на иностранном языке. В голове Николая мгновенно пронеслось: «Да это же… это Умберто Нобиле! Точно, он! Фуражка ненашенская, вон с каким гербом…»

Во втором человеке Николай узнал начальника Дирижаблестроя Фельдмана. Обрадовался, быстро вышел из лыжни, переступая по сугробам, наскоро выдернул руку из рукавицы.

– Здравствуйте! – протянул руку итальянцу. – Товарищ Нобиле! – произнёс и, не получив ответной реакции, сконфузился. Подумал, уместно ли применил слово «товарищ» к иностранцу.

Фельдман недовольно посмотрел на Николая, кивнул женщине, заговорил:

– Синьор Нобиле, познакомьтесь, это наш пилот Николай Гудованцев, помощник командира на «Смольном», скоро командиром назначим, вот какой деятельный, сразу лезет знакомиться.

Нобиле закивал, повторил вслух слово «командир». Женщина стала переводить на итальянский. Нобиле стянул тонкую кожаную перчатку и только теперь пожал руку Николаю.

Женщина заполнила паузу, представившись Николаю: – Мария Андреевна – секретарь синьора Нобиле.

Николай слегка дёрнул подбородком вниз, мол, понял.

Нобиле заговорил. Мария Андреевна выслушала, ответила ему и, уже на русском, сообщила, переключая взгляд то на Фельдмана, то на Николая:

– Синьор Нобиле спрашивает, что такое «Смольный» и почему так дирижабль называется?

– Удивительные люди! Как почему? Потому что, это важный символ нашей революции и он должен быть увековечен… там Ленин работал, Да, и именем Ленина будет называться новая эскадра! – Фельдман выпалил не раздумывая.

Мария Андреевна снова заговорила на итальянском. Фельдман восторженно наблюдал за Нобиле, мелко кивая в такт каждому иностранному слову.

Нобиле махнул рукой, проворчал.

– Что? – Фельдман насторожился. Мария Андреевна успокоила: – Всё нормально! – И мельком спросила Николая:

– Как вам понравилась Титина?

– Я её раньше только на фотографии видел… в газете… знаменитая собака, во всех экспедициях с синьором побывала, – Николай, с восхищением, смотрел на Нобиле.

– Порода – фокстерьер! – проявил осведомлённость Фельдман, попутно хмыкнул в сторону: – Ну, Гудованцев, ну шустёр! – сделал знак рукой, чтобы Мария Андреевна не переводила.

– Давно на малых дирижаблях летаете? – Нобиле поинтересовался.

– С тридцатого года, как «Комсомолку» построили.

Мария Андреевна улыбнулась, не стала упоминать для Нобиле «Комсомолку», но он вдруг по слогам проговорил: «Ком–сом–ммо–ль–ка» и уставился на Марию Андреевну, округлив и без того большие глаза.

– Ну да, – Николай оживился, – «Комсомольская правда» – наш первый учебный корабль!

Мария Андреевна начала объяснять. Нобиле вроде удовлетворился ответом, пояснил:

– Я привык, все ваши корабли с буквы «Вэ» начинаются. Это, наверное, очень маленький… – внезапно стал серьёзным, – с малого – большие дела. Скоро первые, настоящие пойдут. Готовьтесь!

Мария Андреевна переводила. Николай кивнул.

Фельдман почувствовав табачный дым, резко обернулся в сторону охранника и рыкнул.

– Ты почему тут куришь?

Охранник, от неожиданности, суетливо затоптал сапогом самокрутку, стал оправдываться: «Так я ж за территорией!», но Фельдман уже переключился обратно на Нобиле, услужливо заговорил:

– Давайте продолжим обход. Пойдёмте на производство. Новое помещение для баллонного цеха построили. Готовимся к сдаче.

Николай встал в лыжню. За пару отталкиваний ногами набрал скорость. Титина бросилась скакать по лыжне, приободряя Николая. Метров через пятьдесят, лыжня пересекла тропинку, собака остановилась, вздохнула и нехотя перешла на неё. Николай поскользил дальше. Сзади слышался голос Нобиле: «Титина, Титина!». Николай обернулся. Титина обречённо брела в сторону хозяина.

И тут, как вспышка, из памяти выскочило: «Постой, постой… – Николай даже остановился, – Ленка же как–то рассказывала, песенка такая французская есть… Титина.. ну, точно… называется "Я ищу Титину". Ещё говорила, что это сокращение имени, то ли Мартина, то ли Кристина, точно–точно…»

Николай попытался насвистеть мотив.

Ближе к посёлку Дирижаблестроя лыжня постепенно превратилась в ледянистую тропинку, отчего стало трудно удерживать направление. Наконец, перед двухэтажными щитовыми домами Николай остановился.

Детвора неаккуратными снежками налепила на стене: «1933 го». Последнюю букву соскребал рукавом мальчишка в будёновке, приговаривая: «Неправильно… не так пишется… буква "д" не с крючочками, а с крендельком должна быть». Он налепил на стену большой комок снега. Пришлёпал ладошками и неловкими движениями соскрёб лишнее. Кренделёк удался. Николай крикнул детворе «С Новым годом!». Те, вразнобой, со всех сторон, защебетали: «С Новым годом, дядя Николай!»

Николай засмеялся, наклонился, стал снимать лыжи.

– Ты сегодня в хорошем настроении… а это редкость страшная! – Николай узнал насмешливый голос Дёмина, хотел придумать язвительный ответ, но на ум ничего не приходило.

– Серёжка! – Николай разогнулся, резко повернулся – рядом с Дёминым стоял Паньков. Пожал обоим руки, похвастался: – А я только что Умберто Нобиле встретил.

– Тоже невидаль! – Дёмин горделиво расправил широкие плечи, – он к нам в «пилотскую» заходил, пока ты на лыжах где–то мотался. Вопросы ему задавали… Он, конечно, глыба мирового масштаба!

– Ну, я тоже с ним поговорил. Собачку его подразнил. Кстати, послушай! – Николай стал насвистывать уже прилипшую к языку мелодию. – Что за мотив? – лукаво прищурился.

– Ха! Нашёл чем удивить, – Дёмин даже крякнул, – это ж сейчас самая популярная песенка «С одесского кичмана», Утёсов поёт.

– Эх ты! – Николай хлопнул Дёмина ладонью по плечу. – Это французская песенка «Я ищу Титину». А Титина – это собака породы фокстерьер, а хозяин у неё – Нобиле.

– Чего? – Дёмин вылупил глаза.

– Ещё скажи, что в её честь песенку сочинили, – Паньков засмеялся.

– Ну, не знаю в честь неё ли… – Николай взял в охапку лыжи и палки, показывая, что собирается входить в дом.

– Ладно, вечером встретимся на занятиях, – Дёмин махнул рукой, мол, иди, – и это… «Ноченьку» у тебя лучше получается свистеть.

Николай высунул голову из–за подъездной двери:

– Ну, это да, моя любимая.

2

Маленькая печка–«буржуйка» едва поддерживала в небольшой комнатёнке температуру чуть выше десяти градусов. Если и удавалось согреться, то только облачившись в ватную телогрейку и воткнув ноги в безразмерные валенки. Три девушки, тем не менее, сидели без шапок. Руки, как им ни хотелось, никак нельзя было упрятать в тепло, пальцы, державшие рейсфедер, выполняли скрупулёзную работу – усердно наносили линии на прозрачный пергамент, наложенный поверх чертежа.

Обычно всякий заходящий в эту комнату с очень срочными просьбами приносил с собой не только слова, приносили конфеты, печенье, орехи…

Борис принёс пирожок с яйцом, купленный в обед. Положил его на стол перед Настей и теперь смотрел как её длинные пальцы следовали по контурам чертежа балки. Настя сделала поворот циркулем, оставив чёткий след на пергаменте и подняла глаза. Борис виновато развернул перед ней новые листы чертежей.

– Настенька, очень нужно! Сборка в Долгопрудной простаивает. Вот пять небольших деталей. – Борис театрально приложил руку к своей груди.

Настя покачала головой.

– Сегодня уже не получится, – ткнула пальцем в сторону больших часов на стене.

– Очень прошу, – Борис переминался с ноги на ногу, грея зад у печки, – ну, посуди сама, на улице морозище, гулять не сходить, а так ещё и подзаработаешь. Я уже начальника попросил тебя в смету на надбавки включить. А потом, недели через две, уже март наступит, монтаж дирижабля начнём, там и выходной можно выпросить.

– Да, это сейчас так говоришь, а потом опять что–нибудь не состыкуется и снова сверхурочные работы.

Борис сделал было шаг к следующей девушке, но Настя вдруг согласилась.

– Ладно, давай… Что вы такие неуёмные с этим кораблём. То Харабковский, то Катанский прибежит – все шумят, рассказывают…

– Настя, так это наша жизнь, – Борис улыбался, – дай расцелую тебя. Чмокнул в щёку.

– Ну, а ещё женатый человек, – Настя зарделась.

– Да ты не понимаешь, как от вас, копировщиц, всё зависит. Без копий производство без дела стоит.

– Ладно–ладно, не обожествляй! – девушка постарше, за вторым столом, прервала хвальбу, – лучше вот что расскажи… слово тут увидела. Ткнула пальцем в бумагу: – Вот… кат… кате–на–ри–и. Что это за зверь такой? Иностранное, что ли, словечко… ты, вроде как, во Франции жил, может знаешь.

– А, катенарии, – Борис вскинул голову, – так это новое… в переводе на русский – «цепь». Особый крепёж оболочки дирижабля к килю, – посмотрел на испуганно замершие выражения лиц девушек, но продолжил, – киль – это жёсткая основа дирижабля, по всей нижней части, чтобы оболочку удерживать… это для больших кораблей… а к нему уже гондола крепится.

– Ой, столько новых слов сразу… столько слов… – оживилась и девушка за третьим столом, но снова уткнулась в работу.

Борис засмеялся. – Да я и сам не успеваю запоминать. Итальянцы столько нового привезли с собой. Считай почти год прошёл… – Борис вскинул подбородок и прикрыл глаза, вспоминая, – ну да, в мае, вроде, числа двадцать второго приехали. Тогда за три месяца проект первого дирижабля начертили, а всё равно что–то новое да появляется. Ничего, скоро будем и свои конструкции придумывать. Учимся…

Настя спустила Бориса на землю: – У вас там внизу, в большой комнате, небось холодина?

– Ничего, к концу дня надышали, терпимо. Да и потом, нам можно в рукавицах руки греть, пока думаешь. А как придумаешь, так потом быстренько десяток линий сделаешь и снова греть. Это вам надо постоянно пальцами работать.

– Когда же эти морозы кончатся?.. хотя… только ведь недавно начались, – Настя уже закрепляла кнопками на доске чертёж Бориса, – приходи к девяти вечера – сделаю.

– Настенька, спасибо, – Борис засиял, – отлично, утром успею в Долгопрудную всё отправить. Ладно, я убежал, не буду мешать.

Борис развернулся и увидел на двери большой плакат. На жёлтом фоне, вполоборота, был изображён Ленин с неизменно вскинутой вперёд правой рукой. Над ним плыли большие дирижабли. Красными буквами на каждом выведены названия «Сталин», «Ленин», «Старый большевик», «Правда», «Клим Ворошилов» и ещё… ещё. Снизу, – толпа счастливых людей, – развернули транспарант с призывом «Построим эскадру дирижаблей имени Ленина». Борис отметил про себя, что аляповато нарисованная хрупенькая причальная мачта не могла бы удержать такие большие непропорционально изображённые корабли. Усмехнулся, снова повернулся к девушкам, направил указательный палец на плакат и демонстративно вызывающе спросил:

– Как думаете, девчата, построим?

Те подняли глаза, заулыбались:

– Построим, обязательно построим!

Только Борис вышел, из комнаты, как услышал топот ног по шаткой деревянной лестнице и узнал голос Катанского:

– Спускайтесь все вниз. Там столы чертёжные привезли, инструменты всякие… которые Нобиле в Германии заказал.

Желающих поучаствовать на такелажных работах оказалось предостаточно – молодёжь резво неслась вниз. Борису пришлось перепрыгивать через ступеньки, чтобы не создавать затор. Благо всего два этажа.

Телегу, нагруженную доверху, уже окружила гурьба молодых конструкторов. Каждый осматривал большие ящики, пытаясь читать надписи на немецком языке. Мелом стояли пометки по–русски: «Москва, Дирижаблестрой» и множество непонятно что значащих цифр.

Харабковский выбежал в гимнастёрке, застёгнутой на все пуговицы. Подскочил к вознице и потыкал перед ним важной бумагой с печатью:

– Вот, смотри, по номерам ящиков… эти сюда… вот, читай! Переведеновский переулок – это нам! А это – в аэростатическую лабораторию – на другой конец города, а вот тот ящик, так вообще, в Долгопрудную.

Харабковский одновременно махнул рукой, чтобы ребята выгружали указанные им ящики, сам же бурчал: «И какой дурак в одну телегу всё нагрузил…»