Читаем Обертоны онлайн бесплатно

Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru || yanko_slava@yahoo.com ||

http://yanko.lib.ru | зеркало: http://members.fortunecity.com/slavaaa/ya.html

|| http://yankos.chat.ru/ya.html | Icq# 75088656

update 25.05.23

ВОЛШЕБНАЯ ФЛEЙТА - ИСПОВЕДЬ ЗВЕЗДЫ

Посвящается всем, кто ищет тишину

Гидон КРЕМЕР

Обертоны

АГАФ

Москва

2001

ББК 84.4 К 795

Разработка серии А.Парина

Оформление серии З.Буттаева

Для знака серии использован рисунок Е.Гинзбурга

К 795

Гидон Кремер. Обертоны. — М.: «Аграф», 2001. — 352с.

В книге выдающегося скрипача, одного из представителей «музыкальной элиты» нашего времени Гидона

Кремера рассуждения о сути музыкантской профессии, о составляющих творческой жизни чередуются с

острыми зарисовками, зоркими наблюдениями бытового и человеческого «фона».

Книга рассчитана на широкие круги читателей, интересующихся искусством и культурой в разных

проявлениях.

ББК 84.4

ISBN 5-7784-0156-6

© Гидон Кремер, 2001 © «Аграф», 2001

ПРОЛОГ

Все чаще мне кажется, что жизнь — некое подобие аттракционов Луна-Парка. То резкий поворот, то почти

осязаемое привидение... Вагончики трясутся, катят в неизвестном направлении. Ужасное и смешное

сливаются воедино.

Так и в этих записках. Среди исполнителей главных ролей и современники, топчущие нашу землю «на

солнечной стороне», и те, кто, пройдя шумный жизненный путь, обрели, надо надеяться, покой на небесах...

Меня повсюду преследуют тени и тех, и других; сами действующие лица в большинстве случаев и не

вспомнили бы некоторых оказий. Что значило для Марии Каллас приветствие юного, хотя и

многообещающего скрипача? Одно рукопожатие среди тысяч... Для того же, кто держал ее руку в своей, это, вероятнее всего, волнующее воспоминание. Так относительна символика земных эмоций. Абсолютна лишь

их хрупкость. Если я все же хочу попытаться закрепить в словах те или иные со-7

бытия, то скорее всего потому, что жизненный опыт для меня всегда был драгоценен.

Вагончик, набрав скорость, внезапно останавливается, шум в кулисах затихает, чтобы за поворотом вновь

ошарашить пассажиров. В отличие от бутафории наше сердце колотится всерьез. Не потому ли так

соблазнительно желание разделить с кем-то улыбку, а то и вызвать (у читателя) непролитую слезу?

НАСТРОЙКА

Прикосновение

Pепетиция в Оснабрюке скрипичного концерта Брамса окончилась. Внезапно подошла женщина, она

подвела ко мне девочку и сказала, что та мне прочитает стихотворение. Девочка стала читать по-русски. Я

вдруг понял, что она слепа. Только гораздо позднее мне сказали, что она слепорожденная и выучила

стихотворение со слуха. Женщина спросила, на какой скрипке я играю. «Это Страдивари», — ответил я, немного смутившись. «Подумай только, — сказала она девочке, — ты в первый раз в жизни слышала

настоящий Страдивари!» Затем она повернулась ко мне и спросила, можно ли дочери потрогать скрипку?

«Конечно, можно», — сказал я. Девочка стала ощупывать скрипку, бережно и ласково поглаживая пальцами

всю ее поверхность, словно хотела узнать черты любимого человека. На лице ее отражались волнение и

восторг Мучительное чувство порождало противоречие между этой чувственностью и незрячими глазами.

11

В тот же вечер, когда перед концертом я вынул Страдивари из футляра и извлек первые звуки, мне

показалось, что в него вселился некий дух. Ощупывая корпус скрипки, девочка поняла какую-то ее тайну.

Бережное прикосновение одушевило инструмент, который теперь передал мне ее тоску, ее положительную

энергию. Блуждание пальцев по дереву казалось отображением сейсмографа души. Не потому ли обертоны, звучавшие в тот вечер в зале, несли в себе какую-то особую силу?

«Остановись, мгновение, ты прекрасно!»

Размышление

Нe выражает ли этот возглас Фауста чувства каждого человека, который ощутил, что мечта стала

реальностью?

Специалисты по новейшей электронике уверены в том, что мгновение можно остановить, если довести

видеоаппаратуру до технического совершенства. В это верят, впрочем, не только они. К сожалению, а, может быть, и к счастью, не все поддается программированию. Уже несколько столетий назад человек знал, что полет птицы может вызывать восхищение и доставлять людям радость, а порой и внушать им горестное

сознание своего несовершенства, — если движение ничем не стеснено. Застывшая на фотографии птица, как

бы искусно ни был исполнен снимок, утрачивает свою неповторимость. Она недвижна, как бы мертва.

Нам кажется, мы способны многого достичь, что было прежде немыслимо. Самолеты перемещают

13

нас в далекие страны. При помощи сверхзвукового «Конкорда» возможно в один и тот же день дать

концерты на различных континентах. Однако при этом мы утрачиваем нечто существенное, — как птица на

фотографии. Во время таких путешествий мы больше не наблюдаем. Техника берет все на себя. Пассажиры

почти уподоблены багажу, загруженному в брюхо самолета, и являют собою не более чем шифр, введеный в

память компьютера авиационной компании. Мы полагаем, что одолели время. На самом деле оно владеет

нами. Расписание самолетов — не единственное тому доказательство. Признаков этой власти времени над

нами немало в самых разных жизненных обстоятельствах: в настольном календаре, содержащем график дел

и встреч; в поспешности покупок; в оплате разговорного времени по телефону; в фиксированном начале

концерта.

Время образует рамки нашей жизни. Это достигло такой степени, что мы воспринимаем соблюдение

хронологических норм как единственный принцип нравственности и с равнодушием проходим мимо

подлинных трагедий.

В музее Холокоста в Тель-Авиве я обратил внимание на ничтожную подробность: для поездов, до-ставлявших миллионы людей в концентрационные лагеря, составлялись точнейшие расписания. Моменты

отправления и прибытия были твердо установлены, — как это делается для обыкновенных поездов метро

или электричек. Людей рассматривали как обычный груз. А для того, чтобы быть достав-14

ленными к месту уничтожения, жертвы должны были сами покупать билеты, — в точности такие же, какими мы пользуемся сегодня. За свои же рейхсмарки и рейхспфенниги.

Мученики. Птицы. Артисты. Время объединяет всех. Часто мы говорим: не хватает времени читать, слушать

музыку, видеться с друзьями, ходить на выставки, просто побыть в покое и одиночестве. Мы забываем: единственное время, имеющееся в нашем распоряжении — время нашей жизни, если мы не позволяем ему

утекать в пустоту. И независимо от того, используем мы его или нет, летит ли птица, или застывает на

фотографии — время проходит. Возможность размышлять, мечтать, любить — неоценимы. Желание

большего нередко суета и тщеславие. Погоня за громким успехом, сказочной роскошью, поиск более

интенсивных взаимоотношений, идеального спутника жизни, совершенного инструмента, безукоризненной

записи — все свидетельства наших амбиций, нашей нескромности. Обладая хорошим здоровьем, не

думаешь о возможности его потерять, о том, что всему на свете поставлены пределы. Мысль о смерти

должна была бы заставить нас не упускать время, ценить и подчинять его себе.

Вернемся к Фаусту. Остановка, задержка, подобно желанию обладать (чем-то, кем-то), несут в себе

парализующий яд. Только тот может быть счастлив, кто бесстрашно отдает себя во власть быстротекущей

жизни, не подчиняясь тому, что называют прогрессом, или предписанным обязан-15

ностям. Только человек, не поддающийся вирусам предрассудков, способен радоваться собственной жизни.

Не позволяя себе быть рабом техники (которая подчас ведет к тому, что время съеживается), он никак не

станет на пути других и уж заведомо не станет их уничтожать.

ПРАВИЛА ИГРЫ

Первый гонорар

1968 год, Москва. Мы с Татьяной Гринденко учились в консерватории, делали успехи и радовались любой

возможности испытать их на практике в концерте. Незадолго до того я оказался в числе лауреатов конкурса

королевы Елизаветы в Брюсселе. Между тем, Татьяна тоже завоевала свой первый приз - «Золотого Орфея»

в Софии; его следствием было несколько приглашений. Правда, приглашения эти скорее еле заметно

капали, чем обрушивались на нас.

При московской филармонии было клубное отделение. Здесь администраторы координировали сборные

программы, предлагали и продавали их различным организациям. Наиболее старательные из них

налаживали контакты непосредственно с артистами. С некоторыми из таких администраторов завели

знакомство и мы; в ту пору только они могли предоставить нам возможность выступить в Москве (хо-19

тя бы от пяти до пятнадцати минут). Накапливая опыт, можно было что-то еще и заработать. Деньги были, несомненно, не самое главное, но мы все же радовались любой сумме, которая хоть немного улучшала наш

скудный бюджет... На заграничные гастроли рассчитывать вообще было нельзя. Нас и для скромных-то

«клубных» концертов ангажировали редко. Мы ведь не числились в составе Государственной филармонии.

Наши фамилии упоминались редко, а лауреатов вокруг было предостаточно.

Однако в один прекрасный день раздался телефонный звонок. «Гидон, нам срочно нужен скрипач, не

согласитесь ли выступить в МГУ во вторник во второй половине дня?» «Ну, разумеется, с радостью».

«Хорошо, вам позвонят, мы дадим ваш номер

телефона».

Вскоре мне позвонили из университета: «Мы так признательны за то, что вы согласились. Итак, во вторник

мы ждем вас в четыре часа у входа в конференцзал. Панихида начнется в половине пятого...»

Только тут я понял, куда, собственно, меня приглашали. Скончалась молодая сотрудница института. Моя

скрипка была призвана обеспечить музыкальную часть траурной церемонии. Я был совершенно неспособен

изменить собственное решение и самоустраниться. Да и то, что от меня требовалось, было по-человечески

важно. Кроме того, я ведь уже дал согласие.

В назначенный день к четырем часам я пришел в университет. Ничего особенного в глаза не бросилось, зал

был еще почти пуст. В середине — по русскому обычаю — стоял открытый гроб. Сосредоточенно-молчаливые люди постепенно стекались к

20

нему. Меня проводили в угол, где можно было вынуть скрипку из футляра. В зале было темно как в

катакомбах. Атмосфера была тяжелая, напряженное перешептывание присутствующих только углубляло

мрачность. Началась панихида, — ее предварили звуки моей скрипки. Один прожектор светил на гроб, второй на меня.

Для открытия я исполнил Grave Баха. Потом кто-то произнес речь. Вновь наступила моя очередь, на сей раз

я выбрал Largo Телемана. Снова кто-то выступил. Я сыграл Сарабанду Баха.

В то время мой репертуар траурной музыки не был чрезмерно велик, хотя пока его еще хватало... Внезапно

ко мне подошел человек и спросил, не могу ли я сыграть Andante из Седьмой симфонии Бетховена —

усопшая особенно любила это произведение. Неизвестный еще пытался объяснить мне, о чем идет речь —

отведя меня в угол, он шепотом наметил ритм —

Нет, извинился я. К сожалению, это я исполнить не могу. Он выказал понимание и удалился. Я вернулся в

центр зала. Примерно через час, когда мой запас медленных пьес иссяк (к демонстрации виртуозного

репертуара ситуация не располагала), я еще сыграл Канцонетту из Концерта Чайковского — так скорбно, как только возможно; без оркестра она прозвучала несомненно гораздо печальнее, чем Петр Ильич вообще

мог себе представить. Одновременно это было и пределом моих возможностей. Панихида, между тем, продолжалась. Я украдкой выскользнул из луча прожектора в тень, уложил скрипку в футляр и собрался как

можно незаметнее покинуть зал. Чувство вины терзало меня: я не соответствовал требованиям, не распола-21

гал подходящим репертуаром, не мог сыграть симфонию Бетховена. Кроме того, меня угнетало сознание, что я был чужой. Я ведь не был знаком ни с усопшей, ни с кем-либо из присутствующих. Главным же образом мне хотелось, но тут уже вполне эгоистично, как можно быстрее выбраться из этой похоронной атмо-сферы. Я был еще в том возрасте, когда не хочется соприкасаться с прахом и тленом. В ту пору бессмертие

волновало меня значительно больше.

Почти у выхода ко мне неожиданно подбежал человек, пожал руку и пробормотал нечто благодарственное.

Я заметил, что он держит в руке бумажку, от которой хочет избавиться. Несмотря на свое замешательство, я

все же догадался, что это. Окончательно опешив, я попытался было объяснить, что этого не нужно, что здесь

слишком печально, а я бы и так пришел... Его было не переубедить. «Возьмите, возьмите, это ведь не мои —

они государственные!» Не ссориться же нам было здесь, в двух шагах от гроба... Он одержал верх.

На улице я раскрыл кулак, в нем были смятые пятнадцать рублей — необычайно высокий гонорар, если

иметь в виду, что согласно тогдашней официальной ставке мне полагалось за выступление не больше десяти

с полтиной. Надбавкой, вероятно, я был обязан необычному характеру мероприятия. В то время мне это

соображение не пришло в голову, и вообще никакого повода для иронии тогда не было... Я был лишь

счастлив, что все уже позади. К тому же, мне впервые стало ясно, что скрипка бывает нужна не только для

самовыражения и успеха, и что не всякие заработанные деньги в радость.

Три лица успеха

1. Виртуозность

Мое первое турне по Японии проходило в 1977-м, одновременно с гастролями Чикагского симфонического

оркестра под управлением сэра Джорджа Шолти. Разумеется, в свободный вечер (их потом так не хватало!) я собрался на его концерт. Насколько я помню, он был первым в турне американцев. Огромный зал Бунка-Кайкан оказался переполнен, несмотря на сказочную дороговизну билетов. Музыканты в помпезных белых

смокингах исполнили, стоя, национальный гимн. Особенно забавно смотрелись виолончелисты, игравшие, поставив инструменты на стулья.

В начале первого отделения прозвучала симфония Гайдна «с литаврами». Исполнение показалось мне

довольно топорным и назойливым. За Гайдном следовал Вагнер. «Смерть Изольды» оставила впечатление

явно затянувшейся агонии. Чувство разо-

23

чарования возрастало с каждым тактом. И это — «лучший оркестр мира»? Это — «музыка»? Нужно учесть, что я в то время жил в Москве и, кроме отечественных ансамблей, не так уж часто мог слышать знаменитые

оркестры. Опыт ограничивался редкими гастролерами (незабываемы концерты Кливлендского оркестра с