Читаем О суббота! онлайн бесплатно

«Загадочные люди!»

После случаев холеры в городе не стало мусорных баков, но каждое утро под окном звонил колокол и следовало торопиться, чтобы опорожнить ведро.

«Загадочные люди!» — думала Мария Исааковна о мусорщиках.

Этот, таинственный, как бы даже потусторонний, в одной руке держал колокол, а другой рукой играл бумажным шариком на резинке, безусловно обретенным среди мусора. Шарик полагалось отшвыривать от себя подальше, он же с подкупающей покорностью снова впрыгивал в ладонь. Мария Исааковна загляделась.

— Как женщина! — сказал мусорщик с особенным выражением и специально для нее далеко швырнул, с хлопком поймал и великолепно улыбнулся.

Красивый, как оперный баритон, он играл, прислонившись плечом к борту машины, и приглашал побеседовать.

Мария Исааковна аккуратно вытряхнула свой мусор из ведра в лоток и в разговор вступила.

— Тот, — сказала она, — к кому привязана цепью я, — уже умер.

Мусорщик сокрушенно помотал головой: вот горе! вот плохо!

— Я тоже умерла, — добавила она. — Но об этом никто не знает.

Тогда он грохнул в колокол.

Заспешили к нему соседи с ведрами из других квартир, из флигеля во дворе, из ближнего по улице дома, а он все звонил и звонил, как на пожар.

Наконец, успокоился.

Колокол и шарик кинул в привешенный над колесом мешок для антиквариата, граблями стал заталкивать мусор из переполненного лотка в утробу машины. Выглядело это почти как в театре.

А между тем сквозь круглые дырочки почтового ящика уже сверкало оно: почту приносили в семь.

Завизжало на ходу старое ведро.

Мария Исааковна ушла в кухню, ведро тщательно ополоснула, затем опрокинула для просушки на карниз за окном, потом завернула кран потуже, потом убрала с плиты сковородку и даже подумала, не вымыть ли ее. Но, устыдившись своей трусости, своей слабости, отчаянно вздохнула и отправилась по пустому коридору к себе. Заперлась на ключ. Нашла очки.

«Ага! Значить, не забыла старого бродягу!!!» — прочла она и сразу заплакала. И не смогла читать дальше.

— Чудо!.. — восклицала она и плакала, потрясенная не меньше, чем человек, копавший грядку и раскопавший сияющий клад.

«Я зналъ, что не забудѣшь! — читала она, наплакавшись. — Как только я получилъ изве-щенiе и пришолъ в сознананiе отъ бѣзумной радости, я поручиль моѣму агѣнту купить мне туристскiй билѣтъ въ Россiю, сколько бы тотъ нi стоилъ. Я поѣду пароходомъ въ Амстердамъ, далѣе самолѣтомъ въ Москву, оттуда въ Одессу. Через одинъ месяцъ ты получишь изъ Москвы телѣграмму и встречай, милая Марусiнька! Скажи моимъ братьямъ и всѣм, кто мѣня помнитъ, что я ѣду. Сулька мѣня не забылъ?

Прѣданный тебе Гарри Стайнъ».

Письмо было от двоюродного брата Герша, как назвали его при рождении, Гриши, как представлялся он потом, Гарри, как он теперь подписывался, о котором не было известий пятьдесят с лишним лет.

«Никому ничего не скажу!.. Мое!» — твердо думала Мария Исааковна, перечитывая и перечитывая Гришино письмо. Однако как только увидела из окна шагающего к ней через улицу брата Саула, кинулась в коридор и открыла ему раньше, чем он позвонил.

Суббота, суббота! За плечами целая неделя жизни — бездельное, как младенчество, воскресенье, сытое и сонливое; резвый понедельник; буйный вторник; озабоченная, с первыми морщинками среда; озадаченный, подбивающий итоги четверг и пятница, перекинувшая мечтательный мостик в неторопливое утро субботы.

Суббота, суббота! Она кажется нескончаемой — так медленны густые капли времени, так незаметно глазу, неощутимо сердцу зреют они, наливаются полновесностью и, ничем не подталкиваемые, кроме собственной спелости, тихо отчуждаются: без стона, без всплеска падают из прозрачного сосуда дня в разверстое горло сосуда ночи, темного и золотого.

Суббота, суббота! Долгая паутина сумерек!..

Сестра ждала в коридоре перед открытой дверью и тут же шепнула:

— Какие новости!

— Э!.. — недовольно буркнул Саул Исаакович, что могло означать: «Оставь! Не нужны мне никакие новости!» Не вытаскивая рук из карманов, он боком протиснулся в дверь.

Нельзя сказать, что Саул Исаакович приходил по утрам к сестре только затем, чтобы пожаловаться на жену. Это было бы несправедливо. Но пока Ревекка убирала их комнату, он удалялся, дабы не мешать ей, дабы не навлечь на себя всегда близкое ее раздражение. Это обижало. Получалось, что уборка — священное таинство, и его нельзя осквернить ничтожным присутствием мужа.

— Перестань наконец все вылизывать! — выбрасывал он флаг бессмысленного протеста, когда назревал момент ухода. Ревекка, как муху, от лица отшвыривала его слова обеими руками.

— Иди, иди, иди! Тебя не касается.

Ужасный жест. Саул Исаакович зажмуривался от оскорбления, надевал фуражку и уходил к сестре, чтобы услышать обязательный при их встречах пароль:

— Ну, как там твоя ненормальная?

Саул Исаакович сразу успокаивался от этих беспощадных слов.

Ну конечно, еще и оттого, что, оскорбленный дома, он пришел к родной сестре, а не на трамвайную остановку, куда убегал в таких случаях, пока Маня служила и по утрам ее не бывало дома.

— А!.. — слабо отмахивался он, что означало: Ревекка есть Ревекка.

Не раздеваясь, не снимая фуражки, не вытаскивая даже рук из карманов, всем своим видом показывая, что пришел только на минутку, только затем, чтобы узнать, как она тут поживает, садился на стул.

— Ну, что скажешь, братик?

— А что сказать?

Он молча сидел, пока не наступала минута, когда Ревекке нужно было вытряхнуть во дворе коврики. Вот она, знал он, унесла на кухню посуду, вот сняла с веревки стиравшиеся каждый день тряпки, вот энергичной походкой отправилась обратно в их комнату и первым делом полила амариллис, мокрой тряпочкой протерла подоконник, другой тряпкой клеенку на столе, третьей, мягонькой, приемник и сервант, вот убирает кровать по особой системе, накрывает стол скатертью, и тут уж Саул Исаакович вставал.

— Уже? — спрашивала Маня.

— Пойду, — отвечал он и делал озабоченное лицо.

— Завтра придешь? — спрашивала она, зная, что придет обязательно.

— Будет видно, — отвечал он, тоже зная, что придет обязательно.

Он торопился и без промаха возникал на своем пороге, когда Ревекка ногой выталкивала коврики в переднюю.

— А, нагулялся! — Она неприятно смеялась, словно, пока он ходил, узнала про него нечто неблаговидное. Он хватал куски бывшего шерстяного одеяла и тащил их во двор трясти.

Потом бывало так. Он больше никуда не ходил, а садился к приемнику послушать последние известия из Москвы или литературную передачу из Киева. А Рива тем временем особым составом протирала стеклышки серванта, поправляла загнувшуюся салфетку, тыкала шваброй по крашеному полу, заставляла поднимать ноги, и Саул Исаакович скрипел стулом, старался занять как можно меньше места в их небольшой комнате, по которой всегда по утрам гарцевало веселое солнце. Он просматривал сначала «Правду», затем местную газету. Он соображал, какой сегодня будет обед, и не отправиться ли вечером в парк послушать, что люди говорят о политике, или, может быть, просто на трамвайную остановку, чтобы встречать и провожать трамваи.

Так в юности они встречали и провожали поезда на станции, где вся их компания толкалась вечерами, завидуя таинственному счастью едущих.

— Ты слышишь, Суля? У меня новость! И какая! — все-таки упорствовала сестра.

— Ну?

Его не интересовали никакие новости. Даже напротив. Он даже смотрел куда-то в потолок.

— Знаешь, кто приезжает?! Никогда не угадаешь!

— Ну?

— Гриша!

— И еще кто?

Теперь он иронизировал. А между тем его губы сами растянулись к ушам, и знаменитая, почти всеми забытая улыбка, та самая улыбка, ради которой красотки местечка надевали лучшие платья, когда он приходил к ним в палисадник, эта улыбка на уже утратившем мужские решительные оттенки лице приоткрыла другое лицо, лицо человека, твердо знающего, что лучшее — впереди.

«Как редко улыбается мой брат!» — обласкала Саула Исааковича сестра мокрыми от счастливых слез глазами.

— Подожди. — Тут Саул Исаакович вынул из кармана руку и повернутой кверху ладонью начертил перед собой широкий стол, на который младшая сестра должна была выложить всю правду. — Во-первых, откуда ты взяла, что он приезжает, вот что интересно! — Он строго ткнул в невидимый стол пальцем.

— Из его письма, конечно! — Мария Исааковна осторожной рукой пошарила под подушкой и развернула конвертом сложенное письмо. — «Ага! — прочла она. — Значить, не забыла старого бродягу!!! Я зналъ, что не забудешь!» — прочла она и посмотрела, ликуя.

— Он даже не написал: «Здравствуй»? — спросил Саул Исаакович.

— Ты узнаешь его? — спросила сестра.

— На него похоже!

И они расхохотались до слез.

Зазвонил колокол. Это звонил не мусорщик, а дежурный матрос в мореходном училище возвещал начало занятий. Окна училища были все — нараспашку.

— Он поручил своему агенту! — разыскивая по всем карманам носовой платок, визгливо крикнул Саул Исаакович и, не найдя платка, крикнул тоном детства и власти: — Дай мне какую-нибудь тряпку!

— О чем ты плачешь, братик мой! — воскликнула Мария Исааковна. — Она подала ему платочек.

— Он поручил своему агенту! — сморкаясь, возмущался и радовался Саул Исаакович. — Мы думаем, что его уже черви съели, а он, оказывается, поручает что-то своему агенту!

Время трясти ковры проскочило, и незачем было торопиться домой, но Саул Исаакович уже через пять минут был дома.

«Сейчас ты будешь потрясена!» — смеялся он по пути.

— Ты помнишь Гришку Штеймана? — спросил он, представ на кухне.

Рива вылавливала косточки, луковки и морковки из кипящего бульона. Она даже сморщилась от сосредоточенности.

— И — что?

Саул Исаакович помолчал.

— Приезжает! — крикнул он, и Ревекка вздрогнула.

— Поэтому ты не мог вытрясти ковры?

— По-твоему, моя новость не заслуживает внимания?

— Не знаю, — усмехнулась Ревекка. — Кто он мне?

— Так. Хорошо. Дай на дорогу — я поеду к Асе, — заявил Саул Исаакович.

— Зачем тебе Ася?

— Дай шесть копеек и не разговаривай! — скомандовал он.

И то, что он не вышел из себя, и его голос не звякнул, как треснутая чашка, удивило его самого тоже. Рива же повернула голову в его сторону, так далеко в сторону, как только птица может повернуть, как птица, посмотрела на него, не мигая.

— Возьми под салфеткой… — проговорила она.

А тем временем Мария Исааковна, пьяная от счастья и злорадства, собралась к Гришиным братьям. Братьев было двое.

«О, им не слишком понравится, что не они нашли Гришу! Сами за все годы не догадались разыскать его!» — Так думала она, идя к старшему, Моне.

И было так.

— Радуйтесь, вы знаете, кто нашелся?

— Босяк?.. — неуверенно пробормотал Моня. После смерти их отца Моня остался старшим мужчиной в доме. Для воспитания братьев он применял только одно педагогическое средство — старые вожжи. Однажды Гриша после наказания за очередную ночевку в цыганском таборе удрал не снова в табор, не к дяде Исааку, где его любили, не к раввину, у которого он учился, не к начальнику станции, который баловал его катанием на паровозах, а в Турцию. С тех пор они не виделись.

Хрупкая, голубоглазая Монина жена Клара, за целый вечер ни разу не вставшая с кресла, кокетливо наклонила голову и спросила:

— Ты не можешь, Манечка, написать ему, что Наташе двенадцать лет, а Володичке — восемь? Пусть он привезет что-нибудь американское нашим внукам!

Зюня, второй брат, внушил себе, что Гриша, вне сомнения, умер, если столько лет не давал о себе знать.

— Радуйтесь! Вы знаете, кто нашелся?

— Соня! Иди сюда! Пришла Манечка! Она еще что-то ищет и находит! А мы — мы только теряем!

— Ты что-то потерял? — спросила Соня, выйдя из кухни с приветливой милой улыбкой.

— Гриша нашелся!

Зюня поднял брови, как поднимал их, удивляясь, Гриша.

— Какой Гриша?

— Какой?! Не догадываешься? — прошипела она, не в силах простить ему схожести с братом. — Через месяц он будет здесь!

— И что он, миллионер?

— Ты сам у него спросишь.

— Ты думаешь, что открыла Америку? Или я еще до войны не имел его адреса? Прежде чем что-то предпринимать в таком вопросе, стоило посоветоваться с его родными братьями!

Соня поставила на стол чайник, села сама и, разрезая торт (у них в доме всегда имелся торт), примиряющим тоном сказала:

— Боря же… он же на очень ответственной работе…

«Сами пейте свой чай! Кушайте сами свой торт! Гриша едет ко мне и ради меня! Можете не ждать его, можете не радоваться ему, очень хорошо!» — в таком настроении шагала домой хлопнувшая дверью.

«Еще надо бы сказать Зельфонам, — размышляла она, — но это успеется», — решила она.

Зельфоны были земляки, кодымчане.

И все-таки зашла к Зельфонам.

Зельфоны сделали вид, что с трудом припоминают Гришу.

— Это какой же сын Штеймана? Рыжий? И он о нас спрашивал? Зачем мы ему? Ну, пусть будет здоров, передай ему привет.

Решение разыскать Гришу пришло к Марии Исааковне не вдруг. Пленительную эту идею она как бы вынула из тайника, из никому не известной щели, как бы взяла в сберкассе пятьдесят лет хранимое сбережение.

Осенью она подумала: не выйти ли ей на пенсию? Она была почти уверена, что, как только оставит работу, тут же умрет от безделья. Все решил заведующий отделом, старый друг, молодой еще человек.

— Ты не боишься умереть от скуки, мамуся?

— Хватит! — сказала она. — В чем дело?!

И написала заявление. Насладившись лестной для себя истерикой главного бухгалтера, она с неподписанным заявлением пошла к начальнику пароходства. Сама дала ему понять, что сознает, какой урон наносит всему каботажному и дальнему судоходству.

И вот уже ей вручили каминные часы от сотрудников бухгалтерии и холодильник от пароходства, и были сказаны слова, и были цветы и слезы.

Чтобы не умереть от безделья сразу, она у известного портного, обшивающего даже артистов оперетты, сшила два пальто. На толкучке купила французский шарф, югославский плащ, итальянскую кофту, английские туфли. Сладость грандиозных покупок, головокружение от сумасшедшей выдумки разыскать Гришу — вот он, хрустальный бокал, поднятый в ознаменование новой жизни.

С шестью законными и двадцатью тайными копейками в кармане Саул Исаакович отправился из дома в том приподнятом настроении духа, которое бывает у путешественника перед отбытием в далекие страны. Из-за угла к остановке вывернулся трамвай. Саул Исаакович погрузился на площадку заднего вагона, стал перед открытой дверью, приготавливаясь с таким веселым страхом к езде через мост и на гору, как если бы собирался соскочить на полном ходу. Со звоном подкатили к мосту, со звоном промчались через него, со звоном понеслись в гору. Трамвай останавливал поперечное движение на перекрестках. Саул Исаакович не сошел по ступенькам, а спрыгнул, не перешел улицу, а перебежал, и очутился, наконец, там, где намеревался истратить заначенные деньги — напротив кинотеатра продавали мороженое.

«Гришка! — прыгало в нем. — Гри-гри-гришка!»