Читаем o 746a5c7ff3383046 онлайн бесплатно
E. H. Водовозова
На заре жизни
Мемуарные очерки и портреты
Том второй
М., "Художественная литература", 1987
СОДЕРЖАНИЕ
Жизнь в доме родственников.-- Самостоятельный выезд и полная его неудача
знакомство с людьми молодого поколения.-- Вечеринка у "сестер".-- Рассуждения, споры, пререкания, взгляды на художественные произведения и искусство, на
государственную службу, брак и любовь. Пение, чтение и танцы
Зины.-- Занятия и лекции.-- Увлечение естественными науками.-- Воскресная
школа и занятия в ней Помяловского.-- Учительский кружок
Лекция Костомарова.-- Разговор с К. Д. Ушинским.-- Встреча с П. Л. Лавровым
вечеринка.-- Домашняя жизнь господина "Экзаменатора"
Положение членов моей семьи после крестьянской реформы.-- Второй брак моей
сестры.-- Ее муж П. П. Лаговский
посредника.-- Оживление захолустного общества.-- Взгляды помещиков на
новшества.-- Умирающая баба в роли свахи своего мужа.-- Неприятное
приключение со священником.-- Разговоры в крестьянской избе о дарованной
свободе
Роман "Что делать?" и его влияние.-- Устройство швейных мастерских на новых
началах.-- Две вечеринки с благотворительною целью.-- Разрыв между старым и
молодым поколением.-- Фиктивные браки.-- Женитьба на крестьянках.-- Значение
шестидесятых годов
Выстрел Каракозова. Паника, охватившая русское общество.-- Тяжелое
материальное положение членов моей семьи.-- Неожиданная помощь.-- Паульсон --
педагог и составитель книг для чтения.-- Появление Некрасова на нашем
журфиксе.-- А. А. Краевский.-- Екатерина Павловна и Григорий Захарович -- чета
Елисеевых.-- Собрание у Гайдебуровых.-- Марко Вовчок и отношение к ней
Елисеевых
ЧАСТЬ III
Шестидесятые годы
Глава XIV
НА ВОЛЕ
Через несколько часов после того, как я с великим трепетом в последний раз
стояла перед строгим ареопагом институтских экзаменаторов, моя мать везла меня
в дом своего родного брата Ивана Степановича Гонецкого и его жены Любовь
Дмитриевны. Несколько офицеров, ежедневно обедавших у дядюшки, как у своего
полкового командира, и другие гости -- дамы и мужчины, все светское,
исключительно военное общество -- уже садились за стол. Меня подводили то к
одной, то к другой даме, представляли, что-то говорили, но я ничего не понимала,
подавленная и смущенная массою впечатлений. Несколько часов тому назад я еще
трепетала за исход последнего экзамена, вынесла разнообразные напутственные
речи моего начальства, а теперь я на воле, в первый раз в жизни попала в большое
общество. Я делала реверансы часто без нужды, невпопад отвечала "да" и "нет", замечала это сама и еще сильнее конфузилась.
В первый раз сидя за большим обедом не с институтскими подругами, я
мучительно раздумывала: "Можно ли съесть весь суп, налитый мне на тарелку, или
хороший тон и приличие обязывают оставлять что-нибудь. Не будут ли дрожать у
меня руки, когда я начну разрезать жаркое; не опрокину ли я чего-нибудь
нечаянно?" Я так опасалась всего этого, что, покончив с супом, наотрез отказалась
от дальнейшей еды, хотя весь день у меня ничего не было во рту.
Обед окончен: мужчины уходят курить в кабинет к дяде, дамы отправляются в
гостиную. Сердце бьется уже не так тревожно, и я начинаю прислушиваться к
разговорам дам. Оживленно болтают о покроях платьев, о модных шляпках. "Как,
разве можно говорить теперь о таких пустяках?" -- совершенно серьезно
спрашиваю я себя.
Новая система обучения в институте, введенная Ушинским, который к тому же
сам лично имел громадное влияние на институток, заставила нас в последние
полтора года серьезно поработать над своим образованием. Но это дало нам лишь
кое-какие элементарные сведения по некоторым отраслям знания, но не могло
подготовить к жизни нас, с раннего детства изолированных от нее. Многие идеи
шестидесятых годов, бродившие в обществе, проникали и через наши толстые
стены, но большею частью в совершенно искаженном виде, и в нашем мозгу в
конце концов образовался какой-то хаос. Я лично вынесла убеждение, что теперь
стыдно в обществе вести разговоры о туалетах, что все без исключения заняты
ныне разрешением серьезных вопросов, но какие из них можно считать таковыми,
я в этом не всегда разбиралась. Не имела я ни малейшего представления и о том
круге людей, в среду которых я случайно попала.
Новые мои знакомые, почти исключительно из военного круга, продолжали и в
шестидесятые годы свой прежний образ жизни, ничего общего не имевший с
идеалами тогдашнего общества. Правда, кое-кто из людей этой среды тоже
окунулся в водоворот тогдашней кипучей жизни, но, во всяком случае, таких было
крайне мало. Мои же новые знакомые стояли в стороне от общественного
движения. До них доносился лишь весьма отдаленный шум бурного потока,
который с могучею силою несся по русской земле. До их ушей доходили
обыкновенно только курьезы и пошлости, выкидываемые, если можно так назвать,
"формалистами движения" этой эпохи, которые только по внешности
придерживались идей и стремлений шестидесятых годов. Под их покровом они
проделывали вещи нередко весьма безобразные и пошлые, одни -- вследствие
своего скудоумия, другие -- для того, чтобы ловить рыбу в мутной воде. Узнавая
только курьезы о последователях новых идей, знакомые моего дяди высмеивали все
общественное движение, рассказывали о нем небылицы и представляли все и всех
в комическом виде.
К нам в гостиную начали входить мужчины. Подле меня сел один из офицеров и
спросил, почему я не принимаю никакого участия в разговоре. Я отвечала, что тут
говорят о модах, о которых я не имею никакого понятия, да они меня и не
интересуют. При своей экспансивности и наивности я имела глупость прибавить
еще:
-- Я думала, что услышу рассуждения о литературных произведениях, о правах
человека, а тут болтают только о тряпках...
-- Не советую вам, mademoiselle, идти по этой стезе... Этак, пожалуй, вас скоро
увлекут девицы, которые отрезывают свои косы, и молодые люди, разгуливающие
лохматыми!.. Да-с, теперь молодежь перестает мыться, чесаться и прилично
одеваться, и все это чтобы выгадать время для изучения наук!.. Неужели ради этого
и вы погубите ваши косы?
В эту минуту к нам вошел дядя и предложил потанцевать. Одна из дам села за
рояль, и я весь вечер с увлечением носилась в вальсах и польках. Офицер, который
высказал опасение за участь моих кос, заметил мне, что теперь он успокаивается
насчет моей будущности: страсть к танцам удержит меня "от неприличного
общества экстравагантных лохмачей обоего пола".
Первые недели, проведенные в доме родственников, сонная, однообразная жизнь,
пустые разговоры окружающих все сильнее угнетали меня. Сильно возмущала
меня и нравственная сторона этих людей. Я постоянно замечала лицемерие,
фальшь и угодничество подчиненных офицеров относительно моих
превосходительных родственников, их любезную готовность служить им,
выказываемую в их присутствии, и беззастенчивые насмешки над ними за их
спиной. Что касается моей тетушки, то она особенно поражала меня своим
ничегонеделанием, растительною жизнью, которую она вела, необыкновенною
сонливостью и интересами, проявляемыми ею лишь к мелочам.
Это была женщина роста выше среднего, в ту пору лет под сорок, с остатками
если не красоты, то миловидности и светского изящества; но ее чрезвычайно
портила улыбка, застывшая на губах ее неоживленного лица. Она просила меня
называть себя не тетя (что она находила вульгарным), a "ma tante", была
чрезвычайно любезна со мною, но истинной доброты от нее я не видала,-- по своей
натуре она вообще была к добру и злу совершенно равнодушна.
Когда она приходила в столовую утром, она долго перемывала уже вымытую
посуду, а покончив со своими "чайными обязанностями", отправлялась в
сопровождении лакея осматривать комнаты; при этом она поднимала с пола и
мебели каждую соринку, кусочек ниточки или оброненную булавку и, указывая
находку, спрашивала своим обычным спокойным голосом:
-- А это что же? Получался ответ:
-- Вероятно, маленький барин изволили обронить.
-- А на вазе опять грязь? -- спрашивала генеральша.
-- Да ведь это муха! Разве ее уследишь, треклятую? Где села, там и нагадила!
-- Рассуждения о мухе можешь оставить при себе. Все свои замечания тетушка
высказывала, не повышая
и не понижая тона, без запальчивости и раздражения, но так как ежедневно на
нескольких предметах она усматривала что-нибудь, не согласовавшееся с ее
понятием об идеальной чистоте и аккуратности, то обыкновенно приказывала по
нескольку раз в день подметать добрую половину своей огромной казенной
квартиры. Несмотря на то что генеральша держала себя с прислугою без окриков и
брани, та ненавидела ее как за придирчивость ко всякой мелочи, так и за
требовательность какой-то сверхъестественной чистоты, а еще больше за
ужасающую скупость. Повар не смел поставить суп на плиту, не доложив ей об
этом, и по числу обедающих должен был при ней наливать в кастрюлю известное
количество кружек воды. В ее комодах, в разных узелках и мешочках хранились
самые крошечные обрезки материй и полотна. Когда приходилось чинить белье или
платье детям, генеральша, прежде чем выдать горничной лоскуток, долго
приноравливала его к дырке, чтобы не дать обрезок чуть-чуть больше того, чем
было нужно. Если кто из прислуги жил в ее доме подолгу, то только благодаря ее
супругу, которого домашние служащие очень любили.
Вспыльчивый, крикливый и шумливый генерал был по натуре жалостливым и
добрым человеком. После вспышки гнева, во время которой он осыпал
провинившегося, а иногда и невинного, отборного русскою бранью, он то и дело
потихоньку совал обиженному им рублевку или трешницу, но под условием не
сметь пикнуть об этом генеральше.
Обзор комнат так утомлял пользующуюся неизменно превосходным здоровьем
генеральшу, что она часа за полтора до утреннего завтрака ложилась отдохнуть.
Добросовестно выполнив обязанности хозяйки дома, она немедленно засыпала так
крепко, что ее приходилось долго будить каждый раз, когда кушанье было подано.
Ее способность спать долго и много была просто изумительна. Так же крепко спала
она и перед обедом, и перед вечерним чаем, и этот троекратный отдых днем при
совершенном отсутствии физической и умственной деятельности совсем не мешал
ее крепкому сну по ночам. Если приезд гостей или выезд с визитами выбивал ее из
обычной колеи, она наверстывала свой сон, ложась в постель тотчас после
вечернего чая, и тогда уже спала до следующего дня по тринадцать и четырнадцать
часов сряду.
Ее супруг обладал живым темпераментом и отличался противоположными
свойствами. При деятельной натуре, его, видимо, поражала в жене ее
необыкновенная наклонность ко сну, и он вечно подтрунивал над нею. Когда она
заспанная выходила к вечернему чаю, он, сдерживая свою смешливость, говорил:
"Сегодня, кажется, было особенно сладкое "до", но, может быть, это было "по"?
совершенно достаточно, чтобы прогнать с глаз генеральши последние остатки сна.
Она, по собственному признанию, никогда не испытывала к кому бы то ни было ни
страстной любви, ни ненависти; ее кровь всегда спокойно переливалась в жилах, но
эта насмешка мужа выводила ее из себя и волновала до такой степени, что ложки и
стаканы, которые она перетирала, звенели в ее руках. Она бросала на мужа взгляд
презрительной укоризны и отвечала своим спокойным голосом: "Да, я заснула". Но
генерал уже не мог сдерживаться: он фыркал так, что чай брызгал у него изо рта.
-- Вместо того чтобы делать совсем неподходящие замечания другим, вам бы
давно следовало выучиться, пить чай поприличнее...-- холодно отчеканивала
генеральша.
-- Из-за чего же тут обижаться, мой друг? Уверяю тебя... я всегда изумляюсь
твоему постоянству и выдержке. Если, например, солдат перед сражением...
-- Потрудитесь передать солдату то, что ему нужно знать, а меня прошу уволить!
-- И она гордо и не торопясь выходила из столовой.
За нею быстро бежал генерал, упрашивая ее не сердиться, но, когда возвращался
в столовую, еще долго сморкался и кашлял, подавляя смех, снова и снова
душивший его.
Обед и завтрак для генеральши -- самое напряженное время: трое ее детей (два
мальчика и девочка) вбегали тогда в столовую в сопровождении бонны. Их
неугомонность, шаловливость, непоседливость, перескакивание с места на место
повергали их мать в отчаяние. Но она и на них не кричала, не давала им эпитетов
"болванов", которыми нередко осыпал их отец, не грозила им, как он, "розгачами" и
"березовой кашей", но отстраняла их руки, хватавшие со стола все, что попадалось, и с мукою в голосе произносила: "Разве это прилично?"
После завтрака, если она не выезжала с визитом, она садилась за работу: починка
лопнувших швов на лайковых перчатках и пришивка к ним пуговок были ее
единственным рукоделием. В такое время она приглашала меня поболтать с нею до
наступления ее предобеденного сна, но затем решила утилизировать этот час с
большею пользою и просила меня читать детям народные сказки, говоря, что
знакомство с народным языком, как она слыхала, считается теперь необходимым.
Один из офицеров по ее просьбе принес какой-то сборник для учащихся, и я начала
читать одну из сказок, но, как только попадалось какое-нибудь выражение вроде
"простофиля", "дурачина", "бесы", "черти", тетушка приходила в ужас, находя их
крайне вульгарными. Она просила меня заменить эту книгу Кольцовым, но, когда я
прочла несколько его стихотворений, она вознегодовала еще более. "Какую
пользу,-- рассуждала она,-- может принести знание таких мужицких выражений,
как "раззудись, плечо", "горит горма", "старый хрен заупрямился"? Речь
образованного человека всегда должна отличаться отсутствием грубых
выражений!" Относительно стихотворения "Дума сокола"1 она заметила: "Какая
глупая мысль идти куда глаза глядят! Это, конечно, понравится детям, но им
необходимо внушить стремление, обратное тому, что проповедует Кольцов. Люди
должны отдавать себе отчет в том, что делают, а не идти куда глаза глядят!"
Когда Кольцова я заменила сказками Пушкина, от тетушки досталось и
последнему.
Я спросила ее, неужели раньше она не читала ни Пушкина, ни Кольцова и не
училась русской литературе? Она отвечала, что, конечно, училась, даже множество
стихотворений Пушкина у нее переписаны в альбомчике, но что все эти пустяки у
нее, слава богу, давно испарились из головы.
Постоянно выслушивая жалобы тетушки на то, как для нее утомительны и
несносны визиты, вечера, театры, гости, званые обеды, я с удивлением спрашивала,
кто ее вынуждает ко всему этому.
-- Положение мужа... Наконец, все так живут! Если бы я могла делать то, что хочу,
я никогда не вставала бы с своей софы.
