Читаем Нусантара онлайн бесплатно

Нусантара, «Островная родина» — так издавна называют индонезийцы свою прекрасную страну. Когда бывшая Нидерландская Ост-Индия обретала в борьбе независимость, то первый революционный парламент молодого государства не сразу решил, назвать ли страну Индонезией (в этом очень привычном слове чувствуется легкий французский акцент) или же Нусантарой. Второе название звучало слишком интимно и лирично. Было принято первое, более официальное и более широко известное за рубежом. Но для индонезийца «Нусантара» звучит почти так же, как для русского «Русь».

Проведя в 1962–1963 годах восемь месяцев в различных частях Индонезии, автор оставил там кусочек сердца. И невзгоды, и радости этой страны стали особенно близки не только ему, но и его друзьям и родным, которым он много рассказывал о чудесной Нусантаре. Автору хотелось бы, чтоб и читатели этой книги полюбили Индонезию.

Снова, десятый раз за вечер, дребезжит телефон. Нет, это просто невозможно. Никак не сосредоточишься над рукописью. Впору хоть сломать или накрыть подушкой этот проклятый аппарат. На этот раз звонит знакомый геолог. Много лет тому назад мы работали с ним вместе в экспедиции на Дальнем Востоке и сохранили с тех пор теплые отношения, но обычно встречаемся только случайно, раз в несколько лет. После первых приветственных фраз Николай сразу берет быка за рога.

— Слушай, хочешь поехать в Индонезию?.. Нет, серьезно. Помнишь, когда мы виделись в последний раз (вспоминаю, это было три года назад — в троллейбусе), я говорил тебе, что на Курилах у меня получилось кое-что любопытное… Реки выносят в море такие продукты деятельности вулканов, как алюминий, железо, титан, фосфор… И эти элементы в морской воде тут же выпадают в осадок…

Припоминаю, Николай так увлеченно об этом рассказывал, что мне оставалось либо оставить у него в руках пуговицу, либо проехать свою остановку. Я выбрал последнее.

— Но при чем тут Индонезия?

— Как при чем? Ведь это район очень высокой вулканической активности. Больше восьмидесяти действующих вулканов!..

— Ну и что?

— Видишь ли, на Курилах этот осадок тут же распыляется над большими глубинами, а на индонезийских мелководьях вступает в реакцию с известняком коралловых рифов и может образовывать месторождения.

С удовольствием слушаю его страстный рассказ о том, что, видимо, таков же был механизм образования многих месторождений и в нашей стране, когда те или иные ее районы были дном тропических морских мелководий. Но к чему клонится его речь, пока совсем не представляю.

— Ну вот, для изучения того, как все это происходило, Академия наук Советского Союза и Национальный научный совет Индонезии организуют совместную советско-индонезийскую вулканологическую экспедицию.

— Постой, постой, да при чем же здесь я, морской биолог…

— Как при чем? Нам нужен знаток живых коралловых рифов.

— Какой же я знаток?

— Но ты же работал на рифах Южно-Китайского моря. Я читал твои публикации.

— Но ведь там, где мы были в Китае, и рифы-то еще не настоящие…

Собеседник мой продолжает оставаться при своем мнении. Говорит какие-то лестные для меня слова о том, что им нужен именно такой биолог, как я, специально занимающийся жизнью морских мелководий и литорали — осушной или приливо-отливной полосы и владеющий притом легководолазной методикой…

Отхожу от телефона в растрепанных чувствах. Работа, над которой весь вечер пытался сосредоточиться, летит к чертям.

Индонезия… Моря Зондского архипелага… Заманчиво, черт побери… И ведь словно подгадал Николай: спросите меня, какой район земного шара мне сейчас нужен больше всего для собственных работ — для эколого-биогеографических сравнений, — и палец мой на карте или глобусе упрется именно в Индонезийский архипелаг.

Мне уже посчастливилось работать в Беринговом, Охотском, Японском, Желтом, Восточно-Китайском, Южно-Китайском морях, и, для того чтобы проследить, как изменяются на морских мелководьях вдоль западных берегов Тихого океана, от Берингова пролива до экватора массовые биологические процессы, мне не хватает именно Индонезии. Коралловые рифы — мечта каждого биолога, тем более биолога-моряка. Мангровые леса, заливаемые приливом… До сих пор я видел эти леса лишь вблизи северной границы их распространения. Богатейшая морская фауна и флора, явно недостаточно еще освещенная в трудах голландских экспедиций на кораблях «Снеллиус» и «Зибога».

Сейчас в Индийском океане плавает и наш красавец «Витязь». Я не пошел на нем. Большие суда ведь не могут работать в тех прибрежных мелководных зонах, которые особенно интересуют меня, и где тропическое разнообразие морской фауны и флоры представлено пышнее всего. А здесь прибрежная экспедиция, как раз на этих мелководьях… Заманчиво, очень заманчиво. А как же быть с начатой работой над большой книгой? Ведь вряд ли успею ее закончить до поездки. И снова слышу дразнящий голос Николая: «Соглашайся. Такая возможность бывает раз в жизни».

Как зачарованный смотрю на карту Индонезии. Ява, Целебес, Малые Зондские острова — Бали, Флорес, Сумбава, — все эти названия с детства звучали в ушах манящей музыкой. Отыскиваю на карте и печально известный величайшей в истории вулканической катастрофой вулкан Кракатау, и крохотный островок Унауна, название которого услышал сегодня от Николая впервые в жизни. Вот он — в заливе Томини Молуккского моря, лежит прямо на экваторе к югу от северного рога разлапистого Сулавеси (Целебеса). А разве не интересны для биолога влажные тропические леса Западной Явы и Северного Сулавеси или теряющие в сухой сезон листву муссонные леса на Малых Зондских островах и на востоке Явы? А горные леса, где место пальм занимают гигантские древовидные папоротники? А лучший в мире ботанический сад Богора? А древнее искусство и современная жизнь балийцев, яванцев и других народов этой многоплеменной и многоязычной страны?

И вот рука тянется к книжной полке и застывает, делая выбор между классической книгой Уоллеса «Малайский архипелаг. Страна орангутанга и райской птицы» и рассказами Джозефа Конрада — тончайшие психологические драмы его героев развертываются на пряном фоне экзотической Юго-Восточной Азии.

Гидробиолог побеждает бродягу-эклектика, и я начинаю рыться в научной картотеке. Работы по систематике морских растений и животных — их порядочно, а вот по экологии, по распределению, по образу жизни, по сообществам — почти ничего. Классические описания Румфиуса, долго жившего на сказочной Амбоине (его называли амбоинским Аристотелем) и написавшего еще в семнадцатом веке «Камеру редкостей Амбоины», три-четыре более современные, посвященные частным вопросам статьи — и все.

«Плохо же я знаю литературу по тропической литорали», — ругаю себя, как оказалось, незаслуженно. Позднее, обшарив и индонезийские научные библиотеки, я убедился, что больше действительно ничего нет. Работать на пустом месте и заманчиво, и страшновато.

Со мной едут еще пять человек. Издавна я знаю только Николая. Пятнадцать лет назад, когда мы вместе работали в экспедиции на Дальнем Востоке, это был впечатлительный юноша, скрывающий мягкость и застенчивость под маской цинизма и бравады. Теперь застенчивость ушла куда-то внутрь и стала далеко не сразу различимой. Мягкость же сменилась фанатическим упорством в отстаивании своих научных идей. С возрастом почти совсем испарилась и бравада, и напускной цинизм, но они возродились до смешного похоже в его ученике и воспитаннике Альберте, молодом гидрогеологе, вернее, специалисте по вулканическим источникам.

В отличие от этих двух скептиков минералог Валентин смотрит на мир пытливым взглядом. Когда ему встречается что-нибудь до тех пор невиданное, этот представительный кандидат наук словно опять превращается в бесхитростного крестьянского паренька, каким он был двенадцать-пятнадцать лет назад. Он всегда поражает меня то наивностью заключений, то их тонкостью и глубиной.

С кинооператором Павлом мы уже встречались на котиковых лежбищах Охотского моря. Веселый, общительный, легко дающий обещания и столь же легко о них забывающий, он устроен как-то так, что рассердиться на него невозможно. Он подкупает искренностью, острым чутьем и любовью к природе, смесью беззаботности творческого горения, способностью приноравливаться к самым трудным экспедиционным условиям. Он умеет делать все сразу же обжитым, домашним. Зато его помощник Михаил, несмотря на молодость, натура «чрезмерно сложная». Он похож на кривое ружье, которое неизвестно когда и куда выстрелит.

Мы все шестеро вначале не очень верили в реальность этой заманчивой поездки и были, пожалуй, даже несколько удивлены, когда она все же состоялась.

Конечно, первоначальные планы претерпели существенные изменения, конечно, мы посетили не все районы, в которых собрались поработать. Вместо шести месяцев мы пробыли в Индонезии целых восемь. Не все складывалось так, как было задумано, были и разочарования, и неожиданные успехи. Иногда удавалось работать с невероятной интенсивностью, иногда бывали недели томительного безделья.

Отступлю от сложившейся уже традиции описания зарубежных поездок и не буду утомлять читателя безразличными в общем для него и дорогими лишь для автора подробностями, как мощный «Боинг» взмыл над Шереметьевским аэродромом, как ухаживали за пассажирами хорошенькие индийские стюардессы в зеленых сари и с красными пятнышками на лбу…

Дели с его свинцовой удушливой жарой (боже мой! Прожить в такой бане полгода!)… Пятидневное пребывание в Бомбее — результат несогласованности рейсов авиакомпаний и отсутствия транзитной таиландской визы, которая вдруг оказалась необходимой. Короткая остановка в Калькутте, затем Бангкок, где не так уж часто бывают наши соотечественники. Впрочем, много ли успеешь рассмотреть за пятнадцать минут, да еще в аэропорту — наиболее космополитическом из всех возможных учреждений. Нумизмат Николай еле успел разменять в сувенирном киоске индийскую рупию на экзотические таиландские монетки.

И вот наконец Джакарта. После феерии огней Сингапура она кажется затемненной. Только что начавшийся ремонт в аэропорту создает впечатление какой-то запущенности и захламленности. Нас никто не встречает, ведь мы должны были прилететь пять дней тому назад из Бомбея на самолете чешской линии. Потом мы узнали, что представители МИПИ (Национальный научный совет Индонезии) встречали нас несколько дней подряд. Звоним в посольство и оттуда очень быстро приезжает разговорчивый дежурный сотрудник. Он везет нас по ночной пустынной Джакарте мимо небольших домиков с крутыми голландскими крышами из черепицы. Много зелени, почти каждый домик окружен садом. На безлюдной площади Мердека (Свобода) бьет подсвеченный разноцветными огнями фонтан. Наш спутник занимает нас разговорами о дороговизне в Индонезии:

— Подумайте только, обед в новом, только что построенном японцами ресторане «Индонезия» стоит две тысячи рупий, а петух — три с половиной.

Почему-то именно о петухе ценой в три с половиной тысячи рупий мы в последующие дни слышали несколько раз.

Миновав центральную часть города, едем в пригород Кебайоран. Там наш посольский городок.

Въехав в окруженный двухэтажными домами дворик — сад посольского городка, слышим пронзительный крик, похожий на сухой треск, — «токэ, токэ!»

— Попугай у кого-то проснулся, — замечает наш спутник.

Он прожил в Индонезии шесть лет и не знает, что так кричит крупный зеленовато-серый геккон, ящерица, живущая обычно на чердаках и в других укромных уголках. По-индонезийски этот геккон называется токэ. Если с ним столкнется человек, он, защищаясь, может довольно сильно укусить в отличие от безобидных и почти безмолвных чичаков — мелких, серовато-песочного цвета, с блестящими черными глазенками гекконов, которые не только не боятся человека, но обычно устраиваются по вечерам на стенах, поближе к свету лампочек, куда слетаются комары и другие мелкие насекомые. Чичак пользуется всеобщей симпатией и покровительством.

Нас наскоро устраивают в пустой квартире уехавшего советника, и мы, с наслаждением включив «эр-кондишн» и свисающие с потолка огромные вентиляторы пунка, располагаемся на ночлег. Забавно, что европейцы, долго живущие в тропиках, постепенно перестают употреблять «кондишн», считая, что от него только одна простуда. Пупка — другое дело. Ее освежающий ветерок нигде и никогда не бывает лишним. Когда-то мы читали о пунках у Киплинга. В те времена их раскачивали слуги. Сейчас слугу сменил электромотор, сделав пунку и более эффективной, и, главное, нравственно допустимой. Некоторые старожилы, впрочем, утверждают, что от частого пользования пункой выпадают волосы. Думаю, что это лишь в тех случаях, когда они и без того слабо держатся на голове.

Утром долго полощемся под душем. В тропиках это, пожалуй, самое большое наслаждение. Потом знакомимся с живущими рядом товарищами. Нам рассказывают сравнительно мало о стране, больше о быте городка и еще больше о дороговизне. Снова фигурирует злосчастный петух за три с половиной тысячи рупий.

В столовой посольства нас поразило полнейшее отсутствие «местного колорита», хотя повара в ней индонезийские, В обед нас кормили борщом, жарким с гречневой кашей, а на третье подали канадские яблоки.

В посольском городке мы чувствовали себя в эти дни как на корабле. Поэтому, когда в понедельник к нам приехал помощник президента МИПИ учтивый мистер Ради и предложил тут же переехать в Богор, мы с радостью согласились. Еще бы, пожить во всемирно известном еще под голландским именем Бейтензорге ботаническом саду! Меня эта перспектива особенно прельщала: ведь Богор— «биологическая столица» Индонезии. Но геологи тоже устремились в Богор с радостью.

Сегодня окончательно выяснилось, что переводчика у нас в экспедиции не будет, его функции пока что придется выполнять мне. С опаской думаю о том, что ни индонезийского, ни голландского я абсолютно не знаю. Остается уповать на английский, который, как говорят, здесь в ходу. Должен заметить, что к концу экспедиции все ее участники болтали по-английски почти свободно, так что я совершенно освободился от обязанностей переводчика.