Читаем Новость онлайн бесплатно

Панораму сегодняшней литературной жизни ГДР невозможно представить себе без яркого, искрометного таланта Иоахима Новотного, писателя преимущественно сельской темы, повествующего о жизни своего родного края. Лауреат Национальной премии ГДР, автор широко известных книг, доцент литературного института имени Иоганнеса Р. Бехера, Новотный пришел в литературу типичным для многих писателей ГДР путем. Когда-то молодой плотник, неожиданно для самого себя попавший на рабфак, очень похожий на тот, что столь блистательно описан Германом Кантом в романе «Актовый зал», он начал изучать литературу случайно, по наивности полагая, что это гораздо более развлекательно, нежели другие предметы. Тернистые пути академической германистики вскоре излечили его от этого юношеского заблуждения, но любовь к литературе осталась. А потом была редакторская работа в издательстве, первые пробы пера, все нарастающее с годами тяготение к своим родным лужицким перелескам, стремление поведать читателю о живущих там людях, — все это исподволь создавало, формировало творческую манеру будущего писателя.

Такой она и сложилась в лучших его произведениях: строгая конкретность во всем, вплоть до самой незначительной детали, обязательная точность в описании родных писателю ландшафтов, любовно-заинтересованное воспроизведение живых человеческих характеров. Жанр небольшой новеллы подходил для этого как нельзя лучше, и не случайно именно Новотный-рассказчик завоевал наибольшую популярность у себя в стране и за ее пределами.

Рассказы Иоахима Новотного удивительно поэтичны. Ненавязчиво, словно пряча веселую усмешку, а порой и слегка подтрунивая, говорит писатель о людях своего родного края, говорит с огромной любовью, бережно и умело выхватывая наиболее характерные, типичные черточки сегодняшнего быта. Персонажи Новотного существуют в строго определенной среде, фон — социальный и географический — всегда точно очерчен, и это рождает ощущение вещественности, зримости происходящего. А если добавить, что все персонажи Новотного говорят на своем, особом, очень характерном и отмеченном мягким юмором языке, то, пожалуй, станет сразу понятнее, откуда берется в его рассказах эта удивительно поэтичная, искрящаяся атмосфера.

Все истории Иоахима Новотного как будто списаны с натуры. Они словно подслушаны в том небольшом деревенском кабачке, где собираются вечерами уставшие от дневных хозяйственных забот мужчины и пышнотелая Рия готова каждому щедро нацедить кружку свежего пива и участливо выслушать очередную, замешанную на изрядной доле юмора исповедь (рассказ «Легкий душ»). Повествования эти неторопливы, ведь именно так, неторопливо, с заминкой, говорят и думают обитатели здешних мест. Чего стоит, например, полный замедленного, слегка ленивого юмора рассказ одного из крестьян, естественно, приберегающего самую соль на конец, о веселом народном празднике в деревне в одну из первых послевоенных весен («По обычаям предков») или же добродушно-веселое сплетничанье в кабачке по поводу несостоявшегося «искушения» Домеля, одного из самых добропорядочных отцов семейства («Hic sunt leones»).

Новотный как бы нарочито прячет, скрывает от читателя столь акцентируемую обычно, четкую, очевидную связь нового и исконно деревенского, традиционного: поди-ка сам разберись, что́ в этих людях откуда берется, такие уж они у нас непростые, «незапрограммированные». В рассказах его героев мы никогда не услышим прямых деклараций, не заметим никаких следов вмешательства писательской руки, искусственно выстраивающей — как это нередко случается в литературе — все в нужном для себя ключе. Герои Новотного органичны и живут своей естественной жизнью.

И приметы нового, социалистического быта тоже органичны для писателя, они подаются ненавязчиво, отдельными точными штрихами, так, словно и они стали уже само собой разумеющейся чертой окружающего ландшафта («Приключение на высоте»). Новое отношение людей друг к другу и к своему делу вошло в их плоть и кровь, каждый проходит эту повседневную, насущнейшую школу жизни, и тогда в особые минуты принятия важного решения подключается весь накопленный в душе нравственный опыт и не может уже человек думать и чувствовать иначе, кроме как категориями новых, социалистических общественных отношений («Завещание»).

Поэтичные рассказы Иоахима Новотного — это ожившая сельская повседневность Германской Демократической Республики. Обыденное, каждодневное существование человека с его будничными проблемами и заботами, с его быстро сменяющими друг друга житейскими радостями и неурядицами оказывается у писателя исполненным высокого социального смысла: «маленькие» проблемы «маленьких» людей получают здесь как бы дополнительное общественное звучание, оказываются и государственными проблемами тоже. Не случайно четко намеченным социально-историческим фоном проходит через рассказы писателя вся тридцатилетняя жизнь республики: от победы над фашизмом, уродовавшим души не только взрослых, но и подростков, сверстников писателя («Умная Грета», «Лабиринт без страха»), от первых нелегких мирных годов, годов преодоления нацистского прошлого и восстановления страны из руин («Новость», «По обычаям предков»), до живого и полноценного, зрелого настоящего, всеми своими сторонами обращенного к простому человеку («Воскресенье среди людей», «Счастливый Штрагула»).

Писатель отнюдь не идеализирует непростой деревенский быт, требующий от каждого самоотверженного, повседневного труда. Ведь именно здесь и раскрывается человек особенно широко, до конца, именно здесь сразу становится ясным, чего на самом деле он стоит. И тогда не очень-то устроенная, напряженная, отнимающая все свободное время и даже здоровье трудная жизнь сельской учительницы оказывается намного более богатой, насыщенной, щедрой и человечной по самым высоким меркам, нежели пустое, холодное существование внешне процветающего городского учителя, уютно пристроившегося некогда к неплохому местечку и поглощенного только собой, ничего не отдающего окружающим («Грог с ромом»).

Любимые герои Новотного и в самом деле живут по высоким нравственным меркам, хотя и никак не рекламируют это на словах, добродушно пряча свои строгие, требовательные к себе и к другим суждения под мягкой и слегка хитроватой усмешкой. Именно эта усмешка, этот по-настоящему народный, исконно деревенский юмор делает рассказы Новотного такими живыми, убедительными в своей непосредственности, зримо вещественными.

И еще одно обстоятельство придает особую живость творческой манере Новотного-рассказчика. Это — ландшафт, подлинный, пронизанный светом пронесенной через все годы любви ландшафт родного писателю Лаузица, этой особой, ни с чем не сравнимой историко-географической области на юго-востоке республики, где по воле исторических судеб испокон веку смешивались славянские и германские народности. Отсюда славянское звучание имен, славянские географические названия, отдельные лужицкие диалектальные заимствования в языке персонажей Новотного. Для писателя столь дорогой ему ландшафт — живой и непосредственный участник повествования, без него немыслимо представить себе его художественную манеру вообще. Сам Новотный так говорит об этом в одном из своих интервью; «Для меня реалистическое письмо невозможно вне связи с тем или иным конкретным ландшафтом. А под словом «конкретный» я понимаю в данной связи именно то, что отличает один ландшафт от другого». И действительно, место действия в рассказах писателя не спутаешь ни с каким другим, его ландшафт всегда узнаваем, он не просто тот непременный раскрашенный задник, что призван создать некий «местный колорит», он — действующий компонент, движущая пружина повествования. «Хвалебное слово родным местам» — это, по сути дела, квинтэссенция всего творчества писателя, его внутренний стержень, придающий ему одновременно и очарование, и силу.

Читатель, взявший в руки этот небольшой сборник рассказов Иоахима Новотного, прочтет лучшее из того, что написано писателем в последние годы в «малом жанре». Он познакомится с наиболее яркой, наиболее интересной гранью его большого таланта, повествующего о людях, живущих сегодня в Германской Демократической Республике, об их повседневных заботах и радостях, об их нелегком труде, о полной неброской, сдержанной красоты природе их родного края. И надо думать, что проблемы эти окажутся столь же близкими и понятными ему, читателю нашей страны, и маленькое путешествие по одной из областей ГДР окажется радостным и приятным.

Н. Литвинец

Порой я вижу во сне, как сломя голову бежит ко мне маленький Домель. И в тот же миг меня пронизывает страх. Между нами лежит серая пустошь, по ней поземкой несутся крупинки первого в эту зиму снега, дует холодный ветер. Маленький Домель мчится ко мне с другой стороны пустоши. Он размахивает руками, борется с порывами ветра, что-то кричит, но я ничего не могу понять. Вот он исчезает в ложбинке. Потом, не переставая кричать и жестикулировать, появляется вновь. И я думаю: что же там опять случилось?

Ведь всегда, когда маленький Домель прибегал вот так, случалась какая-нибудь беда. Мы жили на отшибе, в одиноком домике на опушке леса. Дорога к нам петляла по меже. У маленького Домеля она отнимала слишком много времени. А чтобы добежать до меня через пустошь, ему нужно было не больше пяти минут. Правда, под конец он не мог выговорить ни слова, с жадностью ловил губами воздух и только пыхтел. Так было и тогда, в феврале сорок пятого года. Незадолго перед тем раздалось несколько громовых ударов, от которых задребезжали стекла; шумно хлопая крыльями, словно дикие утки, наши куры взлетели над домом, а из щелей серыми струйками посыпалась по стенам известка. Через пять минут появился маленький Домель и выкрикнул беззвучно: «Бомбы! Они сбросили бомбы». Я со всех ног кинулся в деревню. Там, где раньше стоял дом Пабеля, сейчас стоит одна печная труба. Она тянет свой оголившийся остов вверх, в дымный воздух. Вместо стен — лишь груда камней. Под ними, как нам сказали, осталось семейство Пабеля: дедушка, бабушка, внуки. Только молодая фрау Пабель случайно уцелела. Стоя на краю глубокой воронки, она так плакала, будто хотела залить этот кратер своими слезами.

То было в войну. Что значит мир, я не знал. Я только снова и снова видел, как бежит ко мне, жестикулируя, крича и под конец не в силах выговорить ни слова, маленький Домель. И думал: что же там опять случилось?

Однажды он появился одновременно с грохотом рвущихся за его спиной снарядов. Это было уже в апреле. Я решил, что началось наступление. Но Красная Армия еще стояла за рекой, ожидая своего часа. Только артиллерия вела огонь. Маленький Домель произнес беззвучно: «В гравийном карьере. В карьере у Цишанга!»

Мы со всех ног кинулись туда. Сил у меня было больше, поэтому у цели я оказался первым и без помех мог рассмотреть место происшествия; у самой стенки карьера, круто поднимающейся вверх, лежал мертвый немецкий солдат. Примерно посередине ямы, на песке, я обнаружил не менее четырнадцати отпечатков подошв. Значит, здесь стояла карательная команда.

«Он хотел смыться», — сказал маленький Домель, поравнявшись со мной.

Я знал, что немецкие солдаты расстреливали теперь каждого, кто пытался от них смыться. Это была война. А каким будет мир? Неуверенными шагами маленький Домель приблизился к мертвому. Он огорчился, что у того сорваны погоны. На них могли быть звездочки. Маленький Домель был охоч до таких звездочек. Почему-то я не слышал выстрелов, убивших человека, который не захотел больше воевать. Видимо, их заглушил гром орудий. Или ветер дул в другую сторону, не было этой вьюги, с которой сегодня приходится бороться маленькому Домелю. Странно, что на нем нет летного шлема. Обычно он с ним не расставался. Хотя речь скорее идет о шлеме мотоциклиста. Для тепла к нему были подшиты наушники, они застегивались у подбородка, и вид у маленького Домеля был такой, будто он и в самом деле надел радионаушники, потому шлем и назывался летным. Он был на нем и тогда, летом. Война уже кончилась, но все еще глубоко сидела в нас. И по-прежнему нас охватывал страх, когда вот так, крича и жестикулируя, прибегал маленький Домель.

«Наш старший, — через силу выдохнул он, — мой брат!» На этот раз бежать куда-то уже явно не было смысла, на этот раз все уже было кончено. Сперва маленькому Домелю нужно было отдышаться. А пока еще теплилась надежда, что старшему Домелю удалось нечто необыкновенное. Он горазд мастерить. Если ему в руки попадала палка, он в два счета вырезал из нее трость с витым узором. Из пустых спичечных коробков он мастерил целые города. Из обгорелых спичек — ветряные мельницы и машины. Самой лучшей из его поделок была трехмачтовая шхуна, она отлично держалась на воде и, не опрокидываясь, могла переплыть мельничную запруду. Однако в последнее время старший Домель, естественно, чаще мастерил военные машины. Подводные лодки, самолеты. Среди его находок был нерасстрелянный зенитный снаряд, он возился с ним до тех пор, пока снаряд не взорвался. «Правую руку, — сказал маленький Домель, — правую руку напрочь оторвало. Он в больнице».

Я опустился на козлы и подумал: скорее всего, мастерить старшему Домелю уже не придется. А мужественный маленький Домель кусал кончик своего летного шлема, стараясь не разреветься.