Читаем Новое вино онлайн бесплатно

Универсальная библиотека

NoNo 553--555

Повесть

Главлит No 99885. * Гиз No 23019 * Тираж 15.000 экз.

Тип. Госиздата "Красный пролетарий". Москва, Пим., д. 16.

 Молодой писатель Степан Михайлович Чельцов читал свой новый, лишь третьего дня законченный рассказ знакомому своему, тоже писателю, Вайнштейну.

 Начал читать он охотно, но теперь продолжал без увлечения, потому что его раздражало то обстоятельство, что Вайнштейн вынул карандаш и, слушая рассказ, записывал иногда что-то на обложке журнала, который держал в руках. Читавший понимал, что слушатель-беллетрист отмечает кажущиеся ему неудачными выражения или иные недочеты формы, чтобы с укором указать потом на них Степану Михайловичу, и Чельцову, как всегда, презрительно-враждебно было это взыскательное и задорное отношение молодых художников к внешности нового произведения, в то время как сущность и смысл его, казалось, не задевали их внимания, не вызывали желания записывать. не возбуждали споров.

 Оставалось еще несколько небольших глав, когда постучал номерной меблированных комнат, в которых жил Чельцов, и подал ему телеграмму. Степан Михайлович, обычно не любивший тех, кто перебивал чтение, на этот раз ласково взглянул на номерного и с любопытством вскрыл телеграмму. Потом вежливо прочитал вслух перед гостем. В ней сказано было: "Вспомни наш разговор. Жена будет рада. Просим приехать. Вышлю вторник лошадей. Балыг".

 Вайнштейн остался совершенно равнодушен к полученной хозяином телеграмме и, по-видимому, собирался слушать продолжение рассказа, но Чельцову решительно не хотелось больше читать. Ему уже завиделись деревья, трава, облупленные деревенские постройки, мычащая корова на вечернем лугу, и так ароматно, многовоздушно, томительно и привольно было это себе представлять, что до нестерпимости скучной показалась маленькая городская фигура коричневого Вайнштейна, и хотелось, чтобы он растаял в своем кресле и исчез.

 Но Вайнштейн сидел и ждал. Это был выходец из маленького еврейского городка Западного края, печатавший теперь изысканные рассказы в мудреных журналах "молодых" и слывший среди них тончайшим знатоком старорусского стиля и эстетом высокого вкуса. Никто не знал и даже не задумывался над тем, каким образом этот тощий с бесцветными глазами молодой человек, почти юноша, проведший, вероятно, ранние годы свои в захолустной, прибитой нуждою и работою набожной еврейской семье, овладел даром описывать сумрачные боярские хоромы, заповедные княжеские дворцы, черноземный крепостной быт, беспечных и хмельных поручиков и нежных в страсти московских теремных красавиц. Но описывал он все это с такой неожиданной в подробностях точностью, с такой уверенной, спокойно разворачивающей темные русские эпохи силой, что сразу был принят как свой и даже признан как некий авторитет в кругах модернистской столичной литературы и сделался желанным сотрудником обособленных редакций ее и ее меценатствующих издательств.

 У Чельцова была с ним поверхностная безлюбовная дружба. Степан Михайлович часто предпочитал Вайнштейна многим товарищам по литературным кабачкам и кафе за то, что он был честен, по-настоящему образован, скромен в сношениях с людьми, аккуратен в делах, чистоплотен в одежде -- хотя коричневый костюмчик Вайнштейна начинал уже Чельцову надоедать, -- не фамильярен, не сварлив и не назойлив среди вежливо-хвастливых, нравственно-неряшливых и с напускной бравадой нищенствующих приятелей по богемной жизни и писательской "возне".

 Вайнштейн не "возился" с литературой и вокруг нее, как большинство пишущих, а был искренним писателем, талантливым и верным. Это ценил в нем Чельцов, добродушно принимал и поил чаем одинокого Вайнштейна, жившего в одних с ним номерах, но оставался чужд ему душой, а иногда, бывая вдвоем, ловил себя по отношению к нему на каком-то остреньком и даже злобствующем чувстве: не мог помириться с недостатком "интимности" в своем собеседнике, с отсутствием в нем малейшего интереса к личной, живой, скрытой, подлинной жизни человека.

 Вот и сейчас. Какой-то крючок колко зацепился в груди Степана Михайловича и потянул: "Почему Вайнштейна не интересует телеграмма -- кто ее прислал, куда я собираюсь ехать?.. Ему важнее расстановка слов в моем рассказе... Не буду читать!" И Чельцов, скрывая истинную причину, сказал:

 -- Вы меня извините, Яков Харитонович, но я закончу в другой раз. Хотя мне очень интересно ваше мнение... А сейчас я должен послать ответ на телеграмму.

 -- Жаль, жаль, -- ответил Вайнштейн, вглядываясь узкими глазками в свою запись на обертке журнала. -- Там у вас сказано, между прочим: "Дуб прямел перед ним". Между тем такое словообразование едва ли соответствует эпической настроенности вашего рассказа.

 -- Выпьем-ка еще по стакану и пойду на телеграф, -- с настойчивой улыбкой ответил, не возражая, Чельцов и налил Вайнштейну чаю.

 Тот, когда не говорили о литературе или об ином искусстве, молчал, ибо, по наблюдению Чельцова, "не знал никаких домашних слов". Поэтому он конфузливо затаился, безмолвно допил чай, поглядывая в книжку журнала и иногда ложечкой разрезывая листы, и очнулся только тогда, когда Чельцов взял шляпу и палку.

 -- Вы уезжаете? -- спросил он, выходя вместе со Степаном Михайловичем, в дверях.

 -- Да, на днях, -- ответил кратко Чельцов и подождал. "Вот, черт, неужели так и не спросит, куда?"... думал он, нервно сжимая ручку своей палки и вглядываясь в худые лопатки маленького человека, степенно шагавшего перед ним по коридору.

 У своего номера Вайнштейн остановился, рассеянно улыбнулся и, пожав руку Чельцова, нырнул в дверь.

 Разговор, который в телеграмме предлагалось Чельцову вспомнить, происходил недели две назад в кафе на бульваре.

 Сидя за столиком -- соседей не было -- после обеда с сигарой в зубах и следя за образом женщины, которую Чельцов встретил однажды в Харькове и которая всплывала теперь в кудрявых струйках голубого дыма и дразнила Степана Михайловича воспоминаниями, он разбужен был неожиданным басом:

 -- Ты!

 Удивленно вскинулся и тотчас же узнал:

 -- Малояров?

 -- Нет, не Малояров, а Балыг, -- ответил большой квадратный мужчина в поддевке и в сапогах, целуя трижды и смачно Степана Михайловича в губы и радостно усаживаясь подле него. Недоразумение с фамилиями тотчас же разъяснилось: старый помещик Балыг перед смертью усыновил своего незаконного Петрушу, и взамен материнской фамилии, которую носил мальчик в гимназии (где и учились они вместе с Чельцовым), Малояров стал пользоваться отцовской фамилией -- Балыг.

 -- Балыг, собственно, фамилия рыбья... но предки, знаешь, хлопотали, н его величество император Александр II на перемену всей фамилии не соизволил, а другое окончание даровал.

 Степану Михайловичу ни в гимназии, ни в университете никто из товарищей "ты" не говорил, и это обращение в устах всякого другого покоробило бы его теперь, но со стороны Балыга оно показалось ему почему-то даже приятным. Словно разверзлась плотная ткань одиночества и выглянуло чье-то простое, доброе и этим родное лицо.

 В течение легкого и бодрого часа однокашники рассказали друг другу обо всем, что произошло во внешней жизни каждого за двенадцать лет -- после выпуска из гимназии.

 Чельцов окончил юридический факультет, сам не понимает, зачем, потому что с девяти лет уже знал, что будет писателем и никем другим быть не желает, "окончил так, родителям па утешение, церкви и отечеству на пользу"... С третьего курса стал печататься: сначала появились его стихи, потом рассказы. Теперь он уже матерой беллетрист, и даже, как уверяют, с изрядным именем, хотя по его, Чельцова, мнению его ни один порядочный человек не читает...

 --- В поезде, -- рассказывал он, -- познакомился я с одним рыботорговцем из Астрахани. Почтенный, мыслящий человек: за границей образовывал своих детей, уважает религию Толстого, любит театр, "Русские Ведомости" выписывает. Я вскользь упомянул об одной своей вещи, так он, оказывается, даже фамилии моей никогда не слыхал. Зато сидела тут же рядом девица, невинная и подмазанная, смесь институтки с проституткой: подслушала разговор, сумела отбить меня от старика и всю дорогу автограф такой знаменитости выпрашивала...

 -- О, да! Ты не говори, -- перебил его Балыг. -- Моя жена тоже обожает твои произведения. Из этих "новых" признает только тебя. Особенно, когда узнала, что мы с тобой на одной парте сидели...

 -- Вот именно, -- рассмеялся Чельцов и попросил Балыга рассказать о себе. Петр Романович -- так звали его -- тоже подал было прошение на юридический, но не успел, и явиться в университет: с отцом приключился первый удар, и мать вызвала сына из провинции, где он жил у ее родственников, в подмосковную деревню. Пришлось взять на себя управление имением. Потом, усыновление, второй удар, смерть, большое богатство и большие заботы, трудная жизнь в усадьбе с матерью, бывшей экономкой отца, женщиной неумной и недоброй, убитой потом крестьянами во время бунта. Затем одиночество. И наконец женитьба. Тут Петр Романович, рассказывавший живо, увял: сказал о красоте жены, об ее родственных связях с некоторыми сановными людьми в Петербурге, потом в реденьких словах добавил о том, что она скучает в деревне и замолчал, дробно постукивая толстыми и крепкими пальцами по мраморному кругу столика и глядя вниз, между ног, на приблудшую собачонку.

 Степан Михайлович при первых же словах о жене понял, что в доме помещика нелады и развал. Мнилось какое-то из обычных, таких похожих одно на другое, нынешних брачных сплетений, где мучают друг друга муж и жена, чужие, близкие, враждебные и родные. Жаль было Балыга, только что красноречивого и веселого, а теперь безразличного, с потускневшими щеками и запертым ртом.

 Чтобы отвлечь товарища от неласковых мыслей, Чельцов подозвал робко мигавшую собачонку, свернувшуюся под столом, и, оглядевшись, далеко ли лакей, отдал ей на блюдце остаток какао с накрошенными сухарями. Балыг с непосредственностью вспомнил своих собак, увлекся описанием недавней охоты, наговорил Чельцову кучу неинтересных для него подробностей о приемах болотных птиц и забыл о жене и о том, что щемило...

 Чельцов, в свою очередь, рассказал про Париж, где провел два месяца ранней весной, и медвежьи руки Балыга с оживлением хлопались о широкие бедра его всякий раз, когда Степан Михайлович называл неимоверно дешевые цены отличного французского вина или чрезвычайно короткое время, в какое приходило письмо, посланное по воздушной почте. Но когда Чельцов упомянул об одном кафе, где продавщицы были почти голы, Балыг открыто, гимназически покраснел и кротко заметил: "Ну, зачем же?"...

 Это очень понравилось Чельцову и, когда они, набросав со смехом на блюдце окурков, чтобы заставить лакея вымыть его, расплатились и пошли по аллее бульвара, он все время держал под руку Петра Романовича и с искренностью вспоминал сцены гимназических лет, когда они были юны и дружны. Потом предложил Балыгу пойти в летнюю драму, где шла пьеса одного из знакомых Чельцова, писателя-юмориста, с которым он условился встретиться после спектакля.

 Но Балыг взглянул на часы и заторопился. Через два часа оп должен был уже сесть в поезд, чтобы ехать к себе, в Березанку. Ему, однако, была приятна, уютна, тепла близость старого товарища, который как-то особенно, не по-деревенски, с душевным толком все понимал и был приветлив и легок в беседе, и не хотелось опять с ним расстаться на годы... Подозвав извозчика, п уже прощаясь, он вдруг тронул Степана Михайловича легонько за плечо и спросил, готовый к обиде:

 -- А ты не гордый? Не приехал бы к нам, деревенским, запросто погостить, если бы я и жена в пояс поклонились писателю такой просьбой?

 Чельцов, не задумываясь, согласился, боясь малейшим намеком на отказ задеть косолапого Балыга. Тот, обрадованно рассказав Степану Михайловичу, как ехать, обещал прислать особое приглашение еще и от жены и, трижды и смачно облобызавшись, уехал.

 Степан Михайлович протелеграфировал: "Вторник буду. Привет". И только когда барышня в очках выдала ему через окошечко квитанцию, почувствовал, что у него прошло недоброе ощущение, вызванное Вайнштейном, и что он мог бы снова встретиться сейчас с ним и даже прощально поговорить о литературе.

 Несомненно столь быстрое решение ехать в Березанку вырвалось у Чельцова под впечатлением приевшейся культурной фигурки писателя-стилиста и его нестерпимой уверенности, что какая-нибудь реставрированная деталь русского говора в умершем XVIII веке -- больше, прекраснее, важнее для литературы, чем все живые страсти и скорби нынешних людей в этом нашем, чувствуемом глазами и пальцами мире. Хотелось бы больше не видеть этого, де слышать об этом, этому не служить, значит, уехать к избам, к помету, к звездам--в деревню. Раньше же, в течение двух педель после встречи с Балыгом, Степан Михайлович ни разу о поездке в имение не помышлял и, если бы вспомнил, посмотрел бы на случайное обещание свое, как на вежливую фразу, между прочим оброненную и не обязательную ни для кого.

 Возвращаясь из телеграфного отделения и уже настроенный благодушно, Чельцов подбодрял себя еще и мыслями о том, что все, в сущности, складывается неожиданно удачно. В городе жарко, суетно, одиноко, новая повесть пишется медленно, а иногда и совсем не пишется по три-четыре дня, аванс под нее приходит к концу, общение с новыми усадебными людьми полезнее и уж во всяком случае приятнее, чем все разговоры в кафе, в кабачках и в номере, представляющие, в сущности, один-единственный разговор, помноженный на сто, тысячу, миллион, бесконечность...

 Словом, странным даже начало казаться, почему Чельцов сразу не принял предложения Балыга всерьез, и, вдохнув аромат проходящей дамы в сиреневой шляпе, в сиреневом платье и в сиреневых чулках, Степан Михайлович улыбнулся и, щелкнув про себя языком, промолвил:

 -- Проходите! Вы нам больше не нужны.

 Но духи были хорошие, немного взволновали Степана Михайловича, и он, дойдя почти до дому, повернул, потому что решил отправиться с прощальным визитом к гладильщице из прачечного заведения "Бланш", к Зинаиде Семеновне, с которой у него была, долгая и милая связь.