Читаем Новая земля онлайн бесплатно

Нжный, золотистый металлическій ободокъ показался на восток, гд выходитъ солнце. Городъ начинаетъ пробуждаться; тутъ и тамъ слышенъ отдаленный шумъ большихъ тяжелыхъ телгъ, възжающихъ въ улицы со всякимъ рыночнымъ товаромъ: сномъ, дровами, мясомъ и проч. За ночь мостовыя немного подмерзли, и отъ телгъ несется грохотъ. Былъ конецъ марта.

Въ гавани все тихо. Порой показывается на палуб сонный матросъ. Изъ корабельныхъ кухонь поднимается дымъ; полуодтые шкипера высовываютъ головы изъ люковъ и смотрятъ, какая погода; море спокойное, флюгера не шевелятся. Вотъ открывается первая дверь въ склад, - тамъ видны цлыя груды ящиковъ, мшковъ, веревокъ, бочекъ; люди работаютъ канатами и тачками; они не совсмъ еще проснулись и зваютъ широко раскрытыми бородатыми ртами. Къ пристанямъ подходять паромы; съ нихъ снимаютъ и тащатъ товаръ, нагружаютъ на телги и увозять. На улицахъ открывается одна дверь за другой, поднимаются шторы; мальчики подметаютъ магазины и обтираютъ пыль съ прилавковъ. Въ магазин Генрихсена сынъ уже сидитъ за своей конторкой и просматриваетъ только что полученную почту. Какой-то молодой человкъ тащится усталыми, сонными шагами черезъ желзнодорожную площадь; онъ возвращается съ попойки отъ одного товарища и совершаеть свою утреннюю прогулку.

У пожарной части онъ встрчаетъ своего знакомаго, возвращающагося тоже изъ какого-то собранія; они кланяются другъ другу.

„Ты уже всталъ, Ойэнъ?“ спрашиваетъ первый.

„Да, т.-е. я еще не ложился“, отвчаетъ другой.

„Я тоже“, говоритъ первый; „покойной ночи!“

Онъ идетъ дальше, — ему смшно, что онъ средь бла дня говоритъ „покойной ночи“. Это еще очень молодой человкъ, полный надеждъ; его имя два года тому назадъ сдлалось сразу извстнымъ, когда онъ написалъ большую лирическую драму. Это Иргенсъ, — вс его знаютъ. Онъ носить лакированные башмаки, а его закрученные усы и блестящіе черные волосы придаютъ ему очень молодцоватый видъ. Онъ проходить черезъ рынокъ; ему интересно смотрть на крестьянъ, какъ они одинъ за другимъ прозжаютъ по улицамъ и занимаютъ вс рынки города своими телгами. Ихъ лица загорли отъ весенняго солнца, вокругъ шеи у нихъ толстые, шерстяные платки, а руки сильныя и грязныя. Они такъ озабочены тмъ, чтобы продать свой скотъ на убой, что зазываютъ даже его, молодого безсемейнаго двадцатичетырехлтняго человка, лирика, который равнодушно прогуливается, чтобы разсяться.

Солнце поднимается выше. Улицы начинаютъ кишть экипажами и людьми; черезъ короткіе промежутки раздаются свистки фабрикъ изъ городскихъ предмстій и съ желзнодорожныхъ станцій; базаръ становится все многолюдне и многолюдне; дловые люди мечутся взадъ и впередъ; нкоторые изъ нихъ дятъ завтракъ, завернутый въ газетную бумагу. Какой-то человкъ везетъ телжку съ цлымъ возомъ свертковъ и мшковъ; онъ доставляетъ товаръ на домъ; онъ запрягъ себя, какъ лошадь, и въ то же время смотритъ въ свою записную книжку, гд у него адреса.

Какой-то ребенокъ безъ передышки бгаетъ съ утренней газетой, — это двочка, страдающая пляской св. Вита; ея маленькое тльце качается во вс стороны, она дергаетъ плечами, останавливается, потомъ снова бжитъ отъ двери къ двери, взбирается по лстницамъ на высокіе этажи, звонитъ, оставляетъ газету и снова спшитъ. Съ двочкой собака, — маленькая собачка; она хорошо дрессирована и повсюду сопровождаетъ ее.

Все въ движеніи, шумъ растетъ.

Онъ начинается на фабрикахъ, на корабельныхъ верфяхъ, въ механическихъ мастерскихъ, лсопильняхъ; онъ смшивается съ грохотомъ экипажей и съ человческими голосами, заглушается какимъ-нибудь пароходнымъ свисткомъ, рзкій звукъ котораго поднимается кверху, какъ дрожащій лучъ; онъ сосредоточивается на большихъ рынкахъ, и, наконецъ, весь городъ охватывается страшнымъ шумомъ. А среди всей этой суматохи почтальоны съ сумками разносятъ извстія о курс изъ другихъ странъ; великая поэзія торговли охватываетъ весь городъ, — пшеница въ Индіи и кофе на Яв въ цвту, а испанскіе рынки требуютъ рыбы, очень много рыбы для поста.

Восемь часовъ. Иргенсъ идетъ домой. Онъ проходитъ мимо магазина Генрихсена и ршается заглянуть туда на минутку.

У бюро все еще сидитъ сынъ хозяина фирмы, — молодой человкъ въ шевіотовомъ костюм; у него большіе голубые глаза, хотя цвтъ лица темный; непокорный завитокъ волосъ свшивается ему на лобъ. Высокій, рзкій, отчасти скрытный, онъ иметъ видъ тридцатилтняго мужчины. Товарищи цнятъ его, потому что онъ часто помогаетъ имъ деньгами или разными съдобными товарами изъ погреба своего отца.

„Доброе утро“, говоритъ Иргенсъ.

Тотъ удивленъ, онъ отвчаетъ:

„Какъ, это ты? Ты уже всталъ?“

„Да, т.-е. я еще не ложился“.-

„А, это другое дло. А я ужъ здсь сижу съ пяти часовъ и уже телеграфировалъ въ три страны“.

„Боже мой, ты, вдь, знаешь, что я отношусь совершенно равнодушно къ твоей торговл. Я хочу лишь объ одномъ тебя спроситъ, Олэ Генрихсенъ, — не найдется ли у тебя для меня рюмка водки?“

Оба выходятъ изъ конторы, проходятъ черезъ магазинъ и спускаются въ погребъ. Олэ Генрихсенъ быстро достаетъ бутылку; онъ ждетъ каждую минуту въ контору отца, — оттого онъ такъ спшитъ; отецъ очень старъ, но, несмотря на это, нельзя было поступать противъ его воли.

Иргенсъ пьетъ и говоритъ:

„Могу я остатокъ взятъ съ собой домой?“ Олэ Генрихсенъ утвердительно киваетъ головой.

Когда они снова возвращаются въ магазинъ, онъ выдвигаетъ ящикъ изъ стола, а Иргенсъ, понявъ его знакъ, опускаетъ свою руку и достаетъ что-то, что онъ кладеть себ въ ротъ. Это кофе, жженый кофе для уничтоженія запаха.

Въ два часа люди прогуливаются большими группами взадъ и впередъ, разговариваютъ и смются, кланяются другъ другу, улыбаются, киваютъ, поворачиваются и зовутъ; въ воздух носится сигарный дымъ и развваются дамскія вуали; пестрое мельканіе свтлыхъ перчатокъ и носовыхъ платковъ, приподнятыхъ шляпъ и тросточекъ распространяется по всей улиц, а экипажи съ мужчинами и дамами въ блестящихъ костюмахъ проносятся мимо. Нсколько молодыхъ мужчинъ стоятъ на перекрестк. Это цлый кружокъ знакомыхъ, — два художника, два писателя, купецъ и человкъ безъ опредленныхъ занятій — все тсно сплоченные товарищи. Ихъ костюмы очень разнообразны; нкоторые уже сняли пальто, другіе все еще носятъ длинныя пальто на подкладк и съ поднятымъ воротникомъ, какъ въ самые большіе холода. Группа эта всмъ знакома. Къ ней присоединяются новыя лица, нкоторые уходятъ, наконецъ, остается молодой толстый художникъ по имени Мильде и актеръ съ вздернутымъ носомъ и сладкимъ голоскомъ; кром того Иргенсъ и адвокатъ Гранде изъ великаго рода Грандовъ. Но самый значительный изъ нихъ — Паульсбергъ, Ларсъ Паульсбергъ, авторъ полудюжины романовъ и научнаго труда о прощеніи грховъ. Его называли громко поэтомъ, хотя тутъ были Иргенсъ и писатель Ойэнъ. Актеръ застегиваетъ свой сюртукъ до самой шеи, — ему холодно.

"Нтъ, весенній воздухъ для меня черезчуръ рзокъ," — говоритъ онъ.

"А для меня совершенно наоборотъ", замчаетъ адвокатъ.

"Я готовъ кричать во все горло. Что-то трепещетъ во мн, кровь кипитъ и какъ бы манитъ на охоту". И маленькій согнутый юноша выпрямился при этихъ словахъ и посмотрлъ на Паульсберга.

"Да, посмотрите-ка на него!" замтилъ насмшливо актеръ. "Мужчина все-таки мужчина", сказалъ евнухъ.

"Что ты хочешь этимъ сказать?"

"Ничего, сохрани меня Богъ. Но ты съ твоими лакированными башмаками и цилиндромъ собираешься на охоту за рысью, не такъ ли?"

"Ха, я констатирую, что актеръ Норемъ сдлался остроумнымъ. Это нужно цнить".

Они говорили съ большой свободой обо всемъ, вставляли съ легкостью слова, длали быстрыя нападенія и во всякое время имли отвтъ наготов. Отрядъ кадетъ прошелъ мимо.

"Есть что-то нахальное въ походк у этихъ военныхъ", говоритъ Иргенсъ. "Они не проходятъ мимо, какъ вс смертные, а какъ-то выступаютъ".

Самъ Иргенсъ и художникъ засмялись, но адвокатъ быстро посмотрлъ на Паульсберга, черты котораго ни на минуту не измнились.

Паульсбергъ сказалъ нсколько словъ о выставк картинъ и замолчалъ.

Посл этого перешли къ вчерашнему дню въ Тиволи, потомъ къ политик. Они произнесли свой приговоръ надъ руководящей партіей Стортинга, предлагали зажечь дворецъ и завтра днемъ провозгласить республику; художникъ угрожаетъ возстаніемъ рабочихъ. "Знаете ли вы, что сказалъ мн президентъ съ глазу на глазъ: что онъ никогда и ни за что не пойдетъ на компромиссъ; онъ или согнетъ Унію, или сломаетъ ее. Согнетъ или сломаетъ, въ буквальномъ смысл: А кто знаетъ президента…"

Но Паульсбергъ не принималъ участія въ разговор, а такъ какъ товарищамъ было бы очень интересно услышать именно его мнніе, то адвокатъ осмлился сказать:

"А ты, Паульсбергъ, ты ничего на это не скажешь?"

Паульсбергъ рдко вставлялъ свое слово; онъ большей частью жилъ одинъ, изучалъ науки и работалъ надъ своими произведеніями; онъ не обладалъ даромъ краснорчія, свойственнымъ его товарищамъ. Онъ добродушно улыбнулся и возразилъ:

"Ваши слова должны бытъ да — да, нтъ — нтъ, какъ ты это знаешь". Надъ этимъ вс громко разсмялись. "А что касается остального, то я подумываю вернуться домой, къ своей жен".

И Паульсбергъ пошелъ. Это была его привычка уходить безъ всякихъ дальнйшихъ разсужденій, разъ онъ это сказалъ.

Но когда Паульсбергъ ушелъ, оказалось, что и остальнымъ нужно итти; не было смысла больше здсь оставаться. Актеръ поклонился и исчезъ, видно было, какъ онъ быстро шагалъ, чтобы догнать Паульсберга. Художникъ закутался въ свое пальто, не застегивая его, и сказалъ:

"Уфъ, я страшно усталъ. У кого есть деньги на обдъ?"

"Ты долженъ позаботиться о томъ, чтобъ раздобыть себ какого-нибудь лавочника", возразилъ Иргенсъ. "Я сегодня заставилъ одного дать мн бутылку коньяку".

Они удалились оба вмст.

"Я хотлъ бы знать, что тутъ подразумвалъ Паульсбергъ", сказалъ адвокатъ. "Ваши слова должны бытъ нтъ — нтъ, да — да; ясно, что онъ подъ этимъ что-то подразумвалъ".

"Да, это ясно", сказалъ художникъ Мильде. "Видлъ ты, какъ онъ при этомъ смялся, вроятно, онъ смялся надъ чмъ-нибудь".

Пауза. Масса гуляющихъ, какъ и прежде медленно прохаживаются, болтая и смясь, взадъ и впередъ по улицамъ.

Мильде продолжаетъ:

"Я часто думаю, что было бы хорошо, если бы у насъ въ Норвегіи была еще одна такая голова, какъ Паульсбергъ".

"Собственно говоря, къ чему?" спрашиваетъ Иргенсъ, немного раздраженный

Мильде посмотрлъ на него, потомъ на адвоката и разразился удивленнымъ смхомъ.

"Нтъ, ты это слышалъ, Гранде? Онъ спрашиваетъ, къ чему намъ нужны въ Норвегіи такія головы, какъ Паульсбергъ".

"Ну и что же?" спрашиваетъ Иргенсъ.

Гранде тоже не смется, и художникъ Мильде не можетъ понять, почему никто не смется. Онъ хотлъ тотчасъ посл этого уходить и началъ говорить, о другомъ.

"Итакъ, ты заставилъ лавочника дать теб коньякъ; слдовательно, у тебя есть коньякъ?"

"Это значитъ, что я ставлю Паульсберга высоко и считаю, что онъ способенъ одинъ все завершить", продолжалъ Иргенсъ со скрытой ироніей.

Этого никакъ не ожидалъ Мильде, онъ не могъ на это возразить Иргенсу и, кивнувъ головой, онъ сказалъ:

"Да, конечно, такъ именно; я думалъ только, что съ нкоторой помощью онъ пойдетъ скоре, а это было бы не лишнимъ; короче говоря, ему нуженъ соратникъ. Но я вполн согласенъ съ твоимъ мнніемъ".

Въ "Grande" [1] имъ посчастливилось натолкнуться на Тидемана, тоже купца, очень крупнаго торговца, длового человка, главу очень виднаго торговаго дома.

"Ты обдалъ?" крикнулъ ему навстрчу художникъ.

"Да, и не разъ", отвчалъ ему Тидеманъ.

"Не говори глупостей, возьмешь ты меня съ собой въ Грандъ?"

"Но я могу прежде всего съ тобою поздороваться?"

Ршили зайти на минутку къ Иргенсу, попробовать его коньякъ, а потомъ снова вернуться въ Грандъ.

Тидеманъ и адвокатъ шли впереди.

"А знаешь, все-таки это очень хорошо, что у насъ есть эти купцы", сказалъ художникъ Иргенсу. "Порой они очень полезны".

Иргенсъ довелъ плечами въ отвтъ, — это могло выражать все, что угодно.

"И мы совершенно имъ не въ тягость, наоборотъ, это имъ нравится, это льститъ имъ. Если обойтись съ ними по-дружески, выпить съ ними брудершафтъ, то этого совершенно достаточно. Ха-ха-ха, разв я не правъ?"

Адвокатъ остановился, онъ поджидалъ ихъ.

"Чтобъ не забыть, вдь мы должны поговорить опредленно съ Ойэномъ по поводу всей этой сумятицы", сказалъ онъ.

"Врно, объ этомъ чуть было вс не забыли. Конечно, вдь Ойэнъ хотлъ ухать; нужно было бы что-нибудь устроить".

Дло было въ томъ, что писатель Ойэнъ написалъ два романа, которые были переведены на нмецкій; онъ сдлался очень нервнымъ, не могъ же онъ постоянно изнурять себя работой, — ему нуженъ былъ покой. Онъ хлопоталъ о преміи и возложилъ вс свои надежды на полученіе ея, — даже самъ Паульсбергъ рекомендовалъ его, хотя и не очень усердно. И вотъ, тогда товарищи поршили отправить Ойэна въ Торахусъ, маленькое мстечко въ горахъ, гд воздухъ былъ очень полезенъ для нервныхъ. Черезъ недлю Ойэнъ долженъ былъ ухать, деньги были обезпечены; Олэ Генрихсенъ и Тидеманъ выказали себя очень великодушными въ этомъ дл. Теперь нужно было только устроить маленькій прощальный праздникъ.

"Но у кого мы это устроимъ?" спросилъ художникъ. "У тебя, Гранде, у тебя, вдь, большое помщеніе".

Гранде не отнкивался; это могло устроиться у него; онъ поговоритъ со своей женой. Было ршено пригласитъ Паульсберга съ женой, какъ гостей; Тидемана съ женой и Генрихсена, какъ почетныхъ гостей, разумется.

"Да, приглашайте, кого хотите, но актера Норема я не хочу имть у себя въ дом. Онъ всегда напивается до потери разсудка, такъ что просто противно; я знаю, что моя жена просила этого не длать".

Нтъ, тогда проводовъ нельзя было устроить у Гранде. Не годится оставлять Норема въ сторон.

Изъ этого безвыходнаго положенія вывелъ ихъ Мильде, предложивъ свою мастерскую. Это очень понравилось товарищамъ; да, это былъ, дйствительно, очень удачный случай. Нельзя было найти боле удобнаго помщенія, большого и свободнаго, какъ сарай, съ двумя уютными боковыми комнатками. Хорошо. Итакъ, значитъ у Мильде, въ мастерской черезъ нсколько дней должно быть дано сраженіе.

Вс четверо поднялись къ Иргенсу, выпили коньякъ и снова ушли. Адвокатъ хотлъ итти домой, онъ чувствовалъ себя немного оскорбленнымъ; это ршеніе насчетъ ателье ему не нравилось. Ну, впрочемъ, вдь онъ могъ и не присутствовать въ этомъ сборищ. На всякій случай, онъ откланялся и ушелъ.

"Но вдь ты идешь съ нами, Иргенсъ?" спросилъ Тидеманъ,

Иргенсъ не сказалъ — нтъ, во всякомъ случа онъ не отклонилъ этого приглашенія. Но въ общемъ, ему не доставляло большого удовольствія итти съ Тидеманомъ въ Грандъ, и, кром того, его злилъ этотъ толстый Мильде своей фамильярностью; да впрочемъ, вдь онъ могъ бы уйти сейчасъ же посл обда. Въ этомъ ему помогъ между прочимъ самъ Тидеманъ; какъ только онъ всталъ изъ-за стола, онъ расплатился и сейчасъ же простился; ему нужно было кое-что еще сдлать.