Читаем Новая дверь онлайн бесплатно

Посвящаю этот рассказ совершенно случайно, но очень красиво появившемуся в моей жизни Феде.

Тик-так. Тик-так. Тик-так…

Слышите? Это часы. Они тоже кого-то нервно ждут.

Тик-так. Тик-так! Тик-так!!!

Они прямо-таки требуют чьего-то присутствия…

Я такая же, как эти часы… Я всё жду и жду кого-то, но так и не могу дождаться. Я всё требую чьего-то присутствия, но никто так и не приходит…

Я глубоко вдыхаю, концентрируясь на собственном дыхании. Нежным касанием притрагиваюсь к щеке и чувствую: она сухая – слёзы на ней высохли, растворились в её тепле. Значит, боль притупилась. Значит, вновь можно надевать маску и внушать всем и даже самой себе мысль, что всё хорошо.

Я открываю глаза и сразу же требовательно впиваюсь в первое, что попадается взгляду. В горле по-прежнему стоит мерзкий ком, который я не могу проглотить (казалось, что у него одна дорога – только наружу), но воспринимать окружающий мир мне уже намного проще, легче и, наверное, свободнее. Я прожигаю своим взглядом стену, ловлю на ней и её «одежде» – её голубоватых обоях – изгибы серебряных линий, не отрываю от неё своих глаз и даже не моргаю… Если я это сделаю, в эту же секунду образовавшаяся между нами связь выпрыгнет в открытое нараспашку окно и улетит прочь. А я не хочу этого: здесь спрятан мой комфорт…. Я смотрю СКВОЗЬ обои, в глубь стены, я вижу её голой, вижу её изнанку. Через одну-единственную маленькую, недвижимую точку я УЗНАЮ её, РАСТВОРЯЮСЬ в ней и постепенно становлюсь ЧАСТЬЮ КОМНАТЫ, таким же полноправным её жителем – предметом интерьера, только единственное – живым.

Моя комната такая маленькая, что её по праву можно назвать даже «комнаткой». Но этому званию сейчас воспротивятся все вещи, все книги, вся музыка, все слова, сказанные здесь, все воспоминания, все мысли, все страхи и страсти, прожитые здесь, а ещё – вся такая же, как и она, крохотная я. Пусть мы и маленькие, но в нас помещается целый мир.

В пространстве между этих четырёх стен стоит огромный белый шкаф со всеми вещами: вот чёрное платье-футляр, которое мне уже давным-давно немного мало, но которое до сих пор хранит свою свежесть и красоту; вот мои первые туфли на каблуке, тоже ещё сохранившие свой первозданный вид; а вот новая пуховая куртка, отныне моего любимого цвета – синего. Из этого большого матово-белого гардероба, прячущего в себе столько масок, резко выпадает двуногий зверь – мой письменный стол. По-прежнему именно в соприкосновении с ним рождаются многие самые лучшие и чувственные строки. Над столом упрямо нависают прямые губы двух белоснежных полок, выражающие только равнодушие. Они, как и полмира, прячут свои чувства: за гримасой безразличия скрывается буран тёплых ощущений. Здесь, на этих полках, – любимые или ещё не прочитанные книги, коробочка с ценными безделушками, глобус и фотоаппарат, запечатлевший тысячи пейзажей и сотни лиц, вместе с тем сотворивший память о моей жизни. С ним мы прошли палящее солнце и леденящий дождь, огонь и снег, внешний мир и мир, заключённый в границы этой комнаты…

До сих пор помню тот день, когда я в памяти фотоаппарата оставила капли дождя, стекающие по щекам окна, которое расположено по соседству, на той стене, что перпендикулярна полкам. Грусть мира в тот день осталась не только в глазах фотоаппарата, но и в порах огромного тополя, властно разбросившего свои корни в мамином палисаднике, и в порах растений, растущих среди него. Окно моей комнаты, если бы оно получило воплощение в человеке, можно было бы назвать великолепным примером сострадания, ведь оно выслушивает и принимает чувства не только природы, но и всей комнаты. Часто ей свою душу изливает ваза, которая страдает от недостатка внимания – ей почти никогда не дарят цветов, только по значимым праздникам. Иногда, лишь когда возвращается домой, жалуется на свою жизнь сумка – её используют каждый день (сидят на ней, свесив ножки, причём и в прямом, и в переносном смысле), а потом жестоко бросают в подавленном настроении. Окно слушает каждого – пусть ничем и не может помочь. Но грустно, что ему никто не платит тем же, его никто не слушает… Когда его открывают, когда оно рассказывает о своей боли, все лишь болтают о себе, не замечая никаких изменений и не слыша его жалобного голоса.

Однако окно порой ощущает себя счастливым, когда видит, что вещи с противоположной стены искренне радуются. Безмолвно ликуют лаки или баночки с уходовой косметикой, когда их, готовых сослужить добрую службу, снимают с таких же равнодушных полок, как и тех, что висят над письменным столом. Праздник случается и у белоснежного комода, когда его ящики открываются в нетерпении помочь. В остальное же время они все тихонько спят.

Эти две стены соединяет не только третья стена, но и большой бирюзовый диван, на котором сижу такая маленькая, неприметная и почти недвижимая я. Наверное, если бы я раскинулась по всему дивану – меня бы приняли за плед. Но я сижу, скрестив ноги, поэтому, скорее, меня сочтут за плюшевую игрушку – одну из тех, которых здесь так много, что новых жильцов уже просто-напросто некуда заселять.

Кажется, что нас здесь много, но ТАК ОДИНОКО я себя никогда не ощущала. Всё просто потому, что, как бы банально ни звучало, человеку нужен ЧЕЛОВЕК, а игрушки и все эти вещи его никогда не заменят – они ничего не чувствуют к себе и уж тем более к другим, да ведь и не способны они на это. Своей кульминации моё одиночество достигает ночью, когда люди пропадают с улиц и прячутся в тёплых домах, когда фонари освещают мертвенные дороги. Именно ночью одиночество душит меня своими безжалостными руками особенно сильно.

В январе, когда новый город вдохнул в меня новое дыхание, когда он просто вытолкнул из меня страх, разрушил выстроенные мною же границы, я ЖИЛА. Я бегала воодушевлённо по набережной Геленджика и старалась сфотографировать абсолютно всё: людей, птиц, волны, горы, огни. Тогда я боялась одного-единственного – упустить шанс чувствовать себя настолько живой В МОМЕНТЕ.

Тогда было хорошо, сейчас – отвратительно.

Сейчас, под конец этого апреля, я застряла в бессмысленной игре… Учёба не только по расписанию, но и во всё свободное время. Маломальский сон, быстрые перекусы на ходу и тонны работы. Я бегу за жизнью, но не успеваю за ней. Я пыталась поспеть за ней, но потеряла всё, что у меня было – все силы и даже саму себя. Я просто проиграла в этой игре наперегонки с жизнью. И теперь просто СУЩЕСТВУЮ.

Я просыпаюсь, валяюсь в кровати ещё, как минимум, минут пять. Потом тащусь в ванную комнату, смотрю на себя в зеркало, умываюсь. Наношу макияж, одеваюсь, собираю сумку, обуваюсь, выхожу из дома, бреду на остановку, еду в маршрутке, сижу в институте – и во всех этих действиях я просто существую. Но где бы я не находилась, какие бы люди меня не окружали, мои мысли своей самой незаметной частью остаются в месте, где мне всегда комфортно – в моей комнате. Куда бы я из неё не выходила, она всегда остаётся со мной, ВО МНЕ. Именно моя комната видела больше, чем все мои знакомые и друзья, именно она переживала со мной все мои чувства и никогда не мешала в их выражении. Именно она позволяет мне всегда оставаться собой, а когда я сижу не в ней, она позволяет мне хотя бы не забывать, кто я и из чего, как по кусочкам пазла, собрана.

Сейчас я всё ещё сижу, скрестив ноги, на диване и выдыхаю последние свои переживания в прохладный, апрельский воздух, пробравшийся в комнату через приоткрытое окно. В голове тихо, даже мыслей нет. А сердце издыхает от одиночества, от монотонного биения, от этой маленькой рёберной клетки, в которую оно заперто. Оно хочет вырваться в свободу, в омут бешеных чувств, в жизнь – из-за этого оно ноет внутри от боли и истекает кровью. Ему прописан диагноз – одиночество и безжизненность. Но какое лекарство от этой болезни? Порой мне кажется, что никто не узнает этого, а в особенности – я. Поэтому, как бы сильно не хотела вылечиться от этого, я приспосабливаюсь к болезни и к её симптомам. Но неужели мне делать это вечно?

Я медленно открываю глаза, но комната передо мной сразу же начинает двигаться, как волны в море, и мерцать, как блики в них, – это проявление одного из симптомов дурацкой болезни. В этих вспышках медленно возникают двери. Я оборачиваюсь – они и здесь, за моей спиной. Эти двери странны: они сделаны полностью либо из стекла, либо из пластика, потому они будто бы отражают всё, что есть за ними, и частично, что есть перед ними – меня, загнанную в угол, ничего не понимающую. Моё сознание торопится за взглядом: тысячи дверей встречаются мне прежде, чем я понимаю, что это мои воспоминания и выдумки – то, что когда-то было в моей жизни, и то, чего никогда не было.

Вот стеклянная дверь. Через неё отчётливо видно, что происходит по ту сторону, но при этом она также невероятно хрупка, как и моё сердце, готовое раскрошиться от одного воспоминания о том дне, который прячется за ней… А за этой дверью – тот первый декабрьский вторник, то страшное утро… И бабушка. Она так и не уснула той ночью от невыносимых болей. Из-за них время для неё тянулось непрерывно и мерзко, как жвачка. Наутро, когда бабушка услышала шаги на лестнице, она подумала, что сейчас ещё только пять часов утра, и спросила: «Антоша, это ты?» – но это была я, только проснувшаяся по будильнику на семь часов. Она попросила принести бутылку холодной воды с лимоном – это была её последняя просьба. И последняя наша встреча. Больше я её дома не видела… И больше никогда не слышала её голоса.

А вот пластиковая дверь. Через неё всё так же прекрасно видно, но она не способна разбиться вдребезги от воспоминаний, содержащих в себе – таким же сильным остаётся и моё сердце. За этой дверью сном маленького младенца сплю я. От одного моего движения на экране телефона, лежащего рядом, возникает время – 17:53. И я вдруг вспоминаю, что мы с другом договаривались встретиться в шесть часов вечера, но я блокирую телефон, глубоко выдыхаю и переворачиваюсь на другой бок. Я равнодушно оставила его без встречи и даже без каких-либо объяснений. Жаль, что это всего лишь нахально изменённое воспоминание, это история, какую надо было бы оставить между нами, но я не решилась… В реальности же я подпрыгнула с кровати, быстро натянула на себя одежду и выбежала из дома на встречу с человеком, который спустя четыре месяца жестоко бросил меня в одиночестве, без встреч, общения и… объяснений. Как прямо-таки делала за этой дверью я… В жизни же я не решилась разбить ему сердце, чего, к сожалению, не скажешь о нём.

Множество дверей стоят друг за другом, выглядывая совсем чуть-чуть – они остаются не навязчивыми. Это двери, которые уже закрыты навсегда, которые я не решусь, к счастью, или не смогу, к сожалению, открыть. Но это же и к лучшему: никогда не стоит возвращаться к прошлому. Оно уже ушло от нас по каким бы то ни было причинам, или, быть может, мы его отпустили… Но те дороги полностью изведаны и пройдены – у них уже был шанс, потому о них стоит только вспоминать или просто-напросто не стоит забывать, чтобы не наступить вновь на те же грабли.

Я несмело перевожу взгляд и смотрю на такие же двери, но уже расположенные перед моими глазами. Многие из них находятся в плоскости на расстоянии трёх шагов, но рядом со мной вьётся приятное, тёплое ощущение, будто бы все они – в касании со мной.

Я смотрю на эти двери и буквально ПОГЛАЩАЮ их. Я просто хочу понять, какую пользу каждая из них мне принесёт? Так рассуждает мой мозг. Но против него выступает сердце: какие чувства и эмоции каждая из них подарит мне?

Мой взгляд плывёт по скользким плоскостям. Он бегло анализирует каждую дверь: эта, например, может подарить мне множество полезных связей, а эта – интересные, но беспорядочные знакомства. Я всё-таки больше руководствуюсь не мозгом, а сердцем, потому меня ничто из этого не привлекает. Взгляд скользит и скользит равнодушно вниз, но вдруг останавливается на одной двери. Мой путеводитель подал сигнал… Я ещё не успела ничего осознать и даже распознать, но моё сердце уже окатило волной спокойствия – непривычного ощущения, потому сперва обжёгшего, но потом накрывшего теплотой.

Я разглядываю эту дверь. Она полностью, кажется, даже и ручка, сделана из стекла. Это чистое полотно – без пятен и разводов, без резьбы, а соответственно, и без иллюзий. Кажется, что в этой двери нет совершенно ничего особенного, но и обычного в ней ничего нет.

Маленький, юркий мотылёк тянет моё сердце вперёд, и я без раздумий шагаю за ним. Он огибает любую угрозу за секунду до столкновения с ней, безумно быстро входит в любой поворот, как пилот гоночного автомобиля на ралли – и вот его свет уже мелькает вокруг ярко очерченного силуэта, стоящего за дверью. Я шагаю так уверенно, что удивляюсь сама себе, но с каждым шагом моя смелость иссякает, и я останавливаюсь прямо у двери: шагать некуда, но сил дотронуться до ручки мне не хватает… Вдруг вспышкой в памяти мелькает день экзаменационного показа – 29 апреля… И никто не мог предположить, что именно в этот день закончится существование, и начнётся настоящая жизнь.

Вся неделя до сдачи – впопыхах. В ссорах. В поисках – музыки, проекций и сил. Во сне: сначала – в шесть часов, за день до сдачи – в три. В чистке шероховатостей: неудачных мизансцен, работы света, неуместных реплик. В переживаниях. В бардаке за кулисами. В натянутых нервах, готовых порваться в любую секунду. И в редчайшей любви, дружбе и понимании. Зато сам показ – на одном спокойном, ровном дыхании. Номер за номером сменяется так же быстро и незаметно, как узоры в калейдоскопе – и вот мы уже стоим на финале и громкими аплодисментами встречаем наших художественных руководителей.

Мы, уставшие и не выспавшиеся, но счастливые до неверия, стоим в блеске софитов, в шуме музыки и аплодисментов, улыбаемся от умиления до момента, пока судорогами не сводит скулы, но даже тогда уголки губ не падают в равнодушие. А потом мы танцуем вместе, поём в унисон и просто НАС-ЛАЖ-ДА-ЕМ-СЯ.