Читаем Noli me tangere (СИ) онлайн бесплатно
Noli me tangere
Но ведь сердце осталось,
Сердце, полное жгучей обиды.
Так почему
Не приходишь, будто о том
И знать ничего не желаешь... (1)
Сарсави не стала зажигать лампы, и теперь сгустившийся мрак вечера разгоняли трепещущие огни светильников, и по всему Светлому залу расплывался запах ароматных масел. В неверном и дрожащем свете огней терялась роскошь помещения, его позолота скромно укрылась тенями, но иной раз мгновенной вспышкой ослепляла богатством. Савл медленно обвел глазами стены, воскрешая в памяти давно знакомый интерьер. Стены украшала пойма реки - заросли тростника с пышными метелками, цветущие лотосы, покачивающиеся на воде, белые цапли, бродящие меж зарослей, пестрые птицы, взмывающие в небо - утки, чибисы, кулики. Пол выложен из дощечек разного цвета в причудливую картину из узоров и завитков. Широкие окна, занимавшие почти всю стену, одновременно служили выходом на широкую террасу; обычно половину закрывали расписные панели (в тон комнате на них была нарисована легкими взмахами кисти река, где плыли священные сомы), сейчас они были раздвинуты, и даже жемчужные занавеси подвязали у потолка. Низкие кушетки, столик для чаепития, кресла, подставка для игры в "Ракушки" - все превратилось в бесформенные темные силуэты. Сам он сидел у входа, украшенного резьбой и цветами из золотистой охры, прикрытого плотной вышитой тканью.
Черный кот с чуть приплюснутым носом и белесыми полумесяцами над глазами неторопливо пересек комнату, на минуту остановившись у священнослужителя, и, смешно похрапывая, понюхал подол одеяний. Мотнув круглой головой, снова принялся бродить, подыскивая нужное местечко.
Вечерний воздух, уже прохладный, свободно, без всяких стеснений проникал внутрь. Савл, наблюдавший как сумрак укутывал башни Храма, все же не успел заметить, как легкая синева превратилась в чернила. Впрочем, Благовестный, Первосвященник Ордена, сидевший спиной к пейзажу за окном, не заметил тоже, но ему, похоже, не было никакого дела, его внимание полностью занимала цитра из Цинносы. Небольшой инструмент был изготовлен из темно-вишневого дерева, на корпусе нарисована миниатюра из городской жизни - разряженные горожане собрались на площади у церкви в день праздника. Удивительно безвкусная вещь, напоминавшая о мирской жизни и, по мнению священнослужителя, ее не годилось хранить в Доме Извечного Покоя. Пальцы с плектрами торопливо пробегали по струнам, то зажимая, то задевая их, заставляя разливаться звуками, складывающимися в грустную мелодию. Савл уловил знакомые нотки "Покинутого дома". Он не брался оценивать музыкальный талант Господина двух горизонтов, просто сидел, скрестив ноги, и ждал.
Начинать разговор никому из них не хотелось, а нужно было, и нужно было в первую очередь Савлу, попросившему аудиенцию. Но и разговаривать даже не о чем было. Высказывать очевидную мысль, что скоро празднование Медовиц подойдет к концу, было бессмысленно, глупо и очевидно, Благостный и без него это поймет. В этом году он решил не спускаться из своих Покоев, чтобы принять участие в нехитром праздновании, дававшему отдых разуму. Упоминать о неудавшемся побеге Принцессы не хотелось еще больше. Савлу до смерти надоело высказывать главе Ордена свое недовольство (и недовольство остальных Двенадцати) нахождением здесь девочки, и еще больше (еще больше чем до смерти) слушать уже выученные ответы Первосвященника. Недовольство служителя усиливалось еще тем, что ему пришлось самолично отправляться за беглянкой, прервав тем самым свои молитвы. Но это возымело действие, и Принцесса-Священница, не сопротивляясь, отправилась в Обитель. Смотреть на нее было поистине страшно, но бесстрастный Савл все равно попенял ей.
Благовестный скользил пальцами по струнам и допускал ошибку одну за другой, но Савла таким было не пронять. Первосвященнику не нужно было даже поднимать голову, чтобы увидеть, как священнослужитель сидит с неестественно прямой спиной. Собранный и строгий. И как следит за каждым его движением, буквально прошивая взглядом насквозь. Ожившая иллюстрация из священных книг, живая фреска с церковных стен - с его ликом изображали святых, ангелов, величественных мучеников и несгибаемых проповедников.
Если бы не Савл, Орден, наверное, развалился бы уже давным-давно. Все-таки Благовестные никогда не отличались здравым рассудком. А Первый из Двенадцати, который постоянно пребывал в Зале Умягчения Сердца, наоборот отличался и здравомыслием, и добродетелями. Он носил исключительно рабочую темно-синюю тунику и широкие коричневые штаны, презрев богатые одеяния, из-за чего он часто вступал в пассивное противостояние с Исповедницей Адой, но никому никогда бы не пришло в голову спутать его с простыми послушниками. Превыше всего он ставил церковные догматы и дисциплину, а мудрость и спокойствие не давали ему превратиться в безумного фанатика. Смелым, но правдивым заявлением служило мнение, что из всех членов Ордена он был самым уравновешенным.
Неизменно Первый, и это без всякой ревности или недовольства признавало все высшее священство, он вел за собой Длани Господни, положив свою жизнь, душу и судьбу на служение Милосердного, был его осязанием в мире материальном, от которого Божество по своей воле навсегда было отрезано. Не было в нем ничего, что говорило бы о его человеческой природе. Он с утра до вечера проводил время в Храме, где следил за совершением таинств или исповедовал прихожан. И ничего не происходило в Обители без его ведома, и воля его была не нарушаема, как воля самого Первосвященника. Любой в Обители и во всем Ордене мог поклясться, что он нес ответственность за каждый вздох, делаемый в храмовом комплексе. Его строгость и справедливость восхищала всех членов Ордена, и многие буквально преклонялись перед ним, видя в нем воплощение мудрости Милосердного. И он всегда предвосхищал все пожелания и распоряжения Первосвященника.
И, по словам Принцессы всегда нудел и нудел. Первосвященник обычно не поощрял грубость девочки, но в данном случае вынужден был согласиться. Строгость вынуждала Савла сыпать безмерным количеством нотаций и истин. Страдало от этого даже воплощение Бога.
А говорить надо было. Таддео уже успел пожаловаться ему на несносное поведение и утверждал, что девочка одичала. Савл старался не принимать участие в воспитании девицы, полностью перекладывая ответственность на плечи Первосвященника, который собственно и притащил ее сюда.
Глаза, горевшие темным пламенем веры, как у архангелов с фресок (отчего даже Благовестному порой становилось неуютно) неотрывно наблюдали за склонившимся Первосвященником. Каштановая прядь выпала из небрежного узла на затылке и легко коснулась белой напудренной щеки. Белую тунику с золотым орнаментом по краям ворота закрывала накидка нежно-зеленого цвета, расшитая цветами, чьи рукава были подвязаны у локтей. Каким бы не был Савл, но всегда выше своей личности он ставил не Бога, а Первосвященника, вложив в него свою жизнь. Пожалуй, он уже и позабыл, как жить без него, не долг и не судьба, а самое странное и сложное решение - раствориться в ином. Разница между Савлом и всеми остальными людьми заключалась в том, что один человек жертвует своей личностью в угоду другому человеку, тогда как священнослужитель никогда не видел в Первосвященнике человека. Всего лишь маску, за которой скрывается Бог. Прекрасное лицо Благовестного для него было всего лишь иконой.
Любой посторонний, оказавшись случайно в чайной комнате, вполне мог впасть в благоговейный ужас перед теми, кто управлял сердцами и душами людей. Будь эти двое чуть материалистичнее или чуть более жадными, мир мог захлебнуться в крови и насилии, а сама Обитель - стать пристанищем порока и греха, и у их ног терся бы отнюдь не ленивый кот. Как податливы были люди им всем, жителям Ордена, было слишком хорошо известно; к счастью для мира и для их душ, они слишком были заняты важным для верующих и бессмысленным для атеистов занятием - разгадывали тайны Господа.
- Принцесса снова попыталась убежать, - эти слова встретились с тихим хихиканьем.
Сарсави и Сетау прятались на балконе, Савл мог приметить часть одеяний, выглядывающих из-за резных панелей. Они всегда были рядом с Первосвященником.
Первосвященник не сразу ответил, струны еще успели грустно спеть, прежде чем он отнял руки и откинулся назад.
Яркие морозно-голубые глаза машинально скользнули по лицу собеседника - суровому и жесткому - его резкий профиль можно было смело чеканить на монетах. Светлые, едва заметно вьющиеся волосы, всегда были зачесаны назад и увлажненные ароматическим маслом.
- Вот что меня всегда удивляло - упрямство, - сказал он, снимая с пальцев плектры, - упорство достойно похвалы, упрямство же, несомненно, осуждения. И все же, глядя, как бьются шмели о стекло, когда летним днем случайно залетают в комнату, я чувствую одновременно и сострадание, и восхищение.
- Шмели приносят пользу, Принцесса же, как бабочка-капустница, красива, но так и норовит оставить после себя пару гусениц. И безучастно наблюдать, как она в своих попытках так и стремится погубить себя, можно лишь имея черствую натуру.
- С твоего языка так и сорвется фраза, что она любую душу превратит в камень.
- С моего языка сорвется лишь мольба к вам, просьба усмирить душевные и физические рвения Принцессы-Священницы.
Первосвященник неторопливо уложил плектры в аккуратную деревянную шкатулку, и только когда уселся, привалившись к оконному косяку, ответил:
- Принцесса лишь мышь, которая порой грызет плоды на грядке. Стоит ли она тех усилий, понадобившихся для установки капкана?
- Грызуны не раз становились причиной эпидемий и голода, - парировал Савл, которому порядком надоело, что Первосвященник постоянно отмахивается от своей подопечной, - вы, может, и видите в ней экзотическую диковинку, но я уверяю вас, эта чудесная бабочка из дальних стран - самая обычная плодожорка. Известно, что камушек ведет к оползню. Особенно сейчас, когда даже птичьего щебета хватит, чтобы сотрясти горы. Редко мы слышим пение Иевфаэ.
- Пение? Косатки в холодных морях поют мелодичнее, крики чаек приятней для слуха, чем вопли Иевфаэ.
- Каким бы не был его голос, но звучал он не обнадеживающе. И самое важное - его состояние тоже.
Савл неожиданно провел рукой по лбу, словно от усталости.
- Не всегда божья сила исцеляет, - заметил Первосвященник, наблюдая, как ночные ветра сгущают мрак над Обителью.
- Его рана от божьей милости.
- У Иевфаэ редкий... дар, которому не научиться и которым не овладеть. Увы, но он обречен на искалеченное существование, и все, что в моих силах - помочь миру облегчить его пребывание в нем. Всевышняя милость не берет во внимание недостаток человеческого облика.
- Иевфаэ стоит набраться сил прежде, чем вступить в свой сан, - Савл немного помолчал, - он позднее дитя, кто знает, от этого ли он так неполноценен? И стоит ли ему возлагать на себя венец? Он все еще не может прийти в себя после песни, а когда ему откроются божьи слова, он и вовсе сойдет с ума. Его не примут прихожане.
Благовестный охотно в это верил. Если Обитель не может излечить душевные недуги столь важной персоны, то верно ли эта персона имеет право на сан? Может, он вовсе и не благословлен Богом, а проклят за грехи?
- Один из способов, могущих помочь ему, и кажущийся мне самым удобным, ты - Первый из Двенадцати - не одобряешь...
- Небесная Охота, - неодобрительно взглянул на Благовестного Савл, - первобытная традиция, весьма дикая, от которой стоило уже давно отказаться. Но если бы не так называемые "тени", мы бы не встретили Иевфаэ, - и, чуть понизив голос, добавил, - и не нашли бы девочку.
- Савл, мы уже разговаривали об этом.
Один из Двенадцати слегка склонил голову.
- Иевфаэ нужно окрепнуть. А это долгий путь, и займет он не меньше нескольких лет. И эти лета мы потратим на его крепость. Он никогда не излечится, не станет, что называется, нормальным, но тело и дух его смогут переживать божественное откровение чуть легче, - Первосвященник замолчал и снова задумчиво уставился на непостоянное ночное небо, прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил, - еще пара Лун и начнется Прощание.
- Удивительно рано вы начали об этом думать, - Благой уловил металлические нотки в голосе Савла и постарался подавить раздражение.
- В этом году заканчивается цикл о божестве глициновых ветвей, как любят называть его в народе. Красивая история, верно? Любуясь цветением глициний и вишни, вдыхая благоуханные ароматы апельсиновых и сливовых цветов, оно пожелало, чтобы люди оставались в этом мире навечно и принесло себя в жертву ради человечества.
- Больше весенняя, - лицо Савла было непроницаемым, а голос равнодушным, хотя внимательный человек сразу уловил бы некоторую жесткость в его тоне.
- Стоит уже начать думать о актере на роль Судьбы, которая погадает мне в моей холодной гробнице, - Первосвященник с трудом удержал усмешку, но все же последние слова прозвучали удивительно криво, он так и не смог выдержать ровный тон своего голоса, - неужели еще никто не выдвинул свою кандидатуру?
Возлюбленному Бога до безумия хотелось закурить свою трубку, но он все же решил не нарушать то внимание, которым его одаривал Первый из Двенадцати.
- Стоит сначала дождаться Аусе. У Эномии в этом вопросе большие привилегии, к тому же никто из других храмовых комплексов еще не предоставил возможных участников, - сухо ответил Савл.
- Актеров я оставляю на твое попечение, так же и на попечение остальных Благословленных, однако я хочу воспользоваться своими привилегиями, весьма обширными, надо сказать. Моя воля - избрать на роль Судьбы Ильделиндис.
Савл так и сидел с непроницаемым лицом, только веки прикрыли глаза словно в задумчивости.
- Роль Судьбы - великая почесть и великая ответственность. Принявший эту обязанность, поселится в ваших Покоях, где проведет год, пока на следующее Прощание его не сменит новый актер...
- Савл, - раздраженно прервал его Благовестный, - я знаю об этом прекрасно, перестань... - Первосвященник с трудом удержал на языке рвущееся "нудеть" и продолжил за него, - предсказать судьбу самому воплощению Бога - страшная и восхитительная участь. Участь, предназначенная лишь добродетельным и целомудренным персонам, чей разум не затуманен ни желаниями, ни пороками, кто помыслами своими устремится к Великому Первозданному и укажет путь Несущему Благую Весть. И чем же Ильделиндис не годится? А мне не стоит даже смотреть на тебя, чтобы понять, что ты будешь возражать.
- В отличии от вас я хотя бы имею представление, что происходит в Ордене. Ильделиндис, несомненно, добродетельна и целомудренна, однако молода, и она послушница храма Нисэ.
- Не всё старикам подавать мне чашу с отравой.
- Роль Судьбы определяет Аусе, - отрезал Савл.
- И не Аусе умирает от ее рук, - парировал Первосвященник.
- Безусловно, при всех достоинствах послушницы и при ее перспективах в один день стать одной из Дланей Господних, она кажется достойной кандидаткой, однако есть священнослужители, которые заслужили эту почесть своими не меньшими добродетелями, - терпеливо разъяснил священнослужитель.
