<p><strong>ЕВГЕНИЙ КИСКЕВИЧ. НОКТЮРН ДУШЕ: СТИХОТВОРЕНИЯ</strong></p><p><strong>СОБРАНИЕ СТИХОВ 1923–1928. СЕМИГЛАВЫЙ СБОРНИК (Белград, 1929)</strong></p><p><strong>ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ</strong></p>Художественное творчество — долг перед собою, до конца выполняемый лишь в процессе служения людям.
Но одичавшее русское общество не нуждается в поэзии. Его духовные интересы удовлетворяются ненужным безумием политической склоки.
Историки литературы, заменяющие отсутствующих критиков, твердят о «потоке стихов», кризисе прозы и пытаются всучить социальный заказ.
Огромная русская эмиграция, поблескивая крупными именами, сама лишена величия. Ее командные высоты заняты далеко не лучшими, а хозяйственно-культурные очаги зависят от введенных этими деятелями в заблуждение иностранных правительств.
Литераторы с громкими именами сидят без издателя, или печатаются, точно «молодые», на свой риск. Ибо издателям ни к чему платить авторские, раз можно бессудно перепечатывать покойных классиков и выпускать бульварные романы. Это очень нужно лицам, знающим 35 букв алфавита: надобно, чтобы их не трогали, чтобы волновали в них лишь примитивные ощущения, и льстили! Свой спрос на легкое чтение эти грамотеи оправдывают отсутствием в современности… Пушкина!
Хотя Пушкина в последний раз они читали в пятом классе!
Не может быть универсальной поэзии. Ржаной хлеб и тот едят не все. Я хотел бы писать для всех, кто ест ржаной хлеб. Но искусство всегда будет для некоторых, в конечном счете для избранных из немногих.
«Мы будем читать хороших писателей», — говорит общество.
Я стану писать для хорошего читателя.
Но — начинающему литератору не приличествуют объяснения… Преступив это, доскажу повестью об одном балканском премьере.
Парламентарии укоряли его, что он не поступает подобно Гладстону.
Какие вы для меня англичане, таков я вам и Гладстон — ответил тот.
<p><strong>I</strong></p><p><strong>ГЛ.VI, СТ. 12, 13</strong></p>Туда, в крылатые долины,Туда, за Брынские леса,Струится посвист соловьиный,Под скованные небеса.И голос, бурею рожденный,Во встречной буре роя брешь,Стремит потоком непреклоннымЧерез оскаленный рубеж.Туда с последнею любовьюСлова бросаю, чтоб веснойОни взошли над черной новью,Над недопаханной землей.Чтобы в глуши, в родных равнинах,Не сгибли, волею судеб…И возле дивного озима,Разделят ненасущный хлеб.<p><strong>ЗЕМЛЕ! ЗЕМЛЕ!</strong></p>Земле! Земле! С веревкою на шееБродячий людК тебе припал. Воспоминанье грея,Дай жизнь и суд!Услыша зов сквозь каменные недра,Приникший сынУвидит вновь раскинувшийся щедроПолет равнин,Где жаворонки над маревами реютСтепной реки,И зеркалом на желтизне белеютСолончаки,Где красный лес бросает по болотамНапев стволов,Хребты несут к молитвенным высотамБугры снегов…Когда б на миг почуять пьяный шорох —Рассказ дубрав!Хотя б во сне упасть в медвяный ворохЛюбовных трав!У странника пересчитать веригиСредь трех дорог,И — подпалить соломенную ригу —Златой чертог!Наедине послушать ключ овражныйВ закатный час,И дух полей, фиолетовый и влажный,Вдохнуть хоть раз…21-26-Х— 27 г.
<p><strong>ТУЧИ</strong></p>Суровых дум над судьбами РоссииСгущается багровая гряда.Лихая тень встревоженной стихииЛегла крылом на весь и города.Не забывай о таинстве незримом,Которое свершилось в облаках:Над городом, восторженно-гонимым,Промчался сонм с оружием в руках.Товарищ, знай: заклятьями твоимиТеперь грозит расплавленная высь.Любить вовек утратившую имяПод тучами кипящими клянись!<p><strong>II</strong></p><p><strong>РОЖДЕННОМУ</strong></p>Рожденному в добре и злеЗемной тяжел, не сладок жребий:Забота о вине и хлебе,И мысль, блеснувшая во тьме,И трепетное аллилуя,Соревнованье и борьба,И жар пустого поцелуя,И кладбищ пыльные гроба.Мы по степям, сердцам, горам,Родным и чужеземным водам,Чужим и ближним городам,Назло лучам и непогодам.Томимы счастьем и печалью,Хромая, продолжаем путь.Так двустороннею медальюГероя украшают грудь.Держите ж непреклонный шагНавстречу вечеру и ночи,Пока в душе хватает мочиИ шелестит безвестный стяг.31-Х-26
<p><strong>REQUIEM</strong></p>— Ну, что ж? Стало меньше одним,В мир явятся новые вновь,Прекраснее, выше, сильней.Твердил за другими иерей:«У нас стало больше одним,К мучениям тело готовь».«С святыми его упокой»,Молилися о мертвеце,— Меня же оставь для живых!Взывал я на каждый их стих.Но видел я отблеск инойНа бледном и страстном лице.— Иерей! Не влеки, не зови:Я в ямы твои не сойду.Под стон панихиды глухойВнимая надежде земной,Я прежней молился любви,И в новую верил звезду.1924
<p><strong>ТИРАДА</strong></p>Увенчанный при жизни темным лавром,И вскормленный на медленном огне,Внимая восклицаньям и литаврам,Как детской неглубокой болтовне,Не слышны мне завистливые речи,Не нужно удивление рабов,Мне в сердце ныне вечность громы мечет,И только ей я отвечать готов.Я, тайную в себе свободу холя,Раскован, возвеличен, утвержден.Себе — неисчерпаемая воля,Другим — предначертанье и закон.Но мысли, что таится в складках тоги,Не смогут взять мещане и рабы.Так, мимо них, ведет меня в чертоги,Где Вечность спит, рука моей судьбы.Я возношусь, где в славе блещет Вега,Пока не минет отдаленный срок,И, в завершенье Богочеловека,Населит землю Человекобог.Днесь, черными огням пламенеяНад Гения возвышенным челом,Созвездия Весов и Кассиопеи,Сжигая лавр, свиваются Венцом.23-III—27 г.
<p><strong>ПРОФЕССОРСКИЙ ГОРОДОК</strong></p>По старой памяти пасутсяСтада баранов и гусейВ лугах, где кружевами вьютсяСплетенья балок и осей,И твердой вырастает аркойКак сталь, сухой речной песокЗа дуговою искрой жаркойНад ложем вынутых дорог.Пусть множатся дома-коробкиНад клумбами, где спят цветы,Как сон взлелеянный и робкий,Как знамя новой красоты,И пусть полно чиновным зданье,Где может быть дворец идей,Пусть, как любовь, продажно знаньеЗа счастье куриц и детей,Пусть в окна голосит со швабройШирокопятая кума!Над путанной абракадабройЛученья страсти и умаУже горят снопом кометы,Уж слышен медленный прибой!Лаборатории отсветыНад обнаглевшею землейСжигают бешено и немоПерержавевшие болты,Революционной теоремыБросая новые мосты.Быть может, завтра будет вбитаШеренга свай в расчеты сил,И переломана орбитаЗемли и скованных светил,И встанет страшною спиральюНад миром формула жрецов,Чтоб закрепить числом и стальюМечту безумцев и певцов.19-IV—27 г.
<p><strong>ВЕНОК</strong></p>Над Новым городомВеков спиральЖелезным воротомВздымает сталь,В бетон размешанныйКладет кирпичИ в небо бешеныйБросает клич.А там, за линиейСтальных бугров,Где небо синее,Да плеск овсов,И паром крутитсяМоя земля,Швыряют улицыДома в поля.Не бойтесь, дачники,За палисадники,Лишь неудачникиСтрашатся Всадника,И слово ПлотникаВ железо вковано,В руках работникаЗвенит по-новому.Над ВавилонамиПоставим башню!Сетьми бетоннымиПокроем пашню!Хоть с разным голосомЯзык строенийПосеем колосомДля поколений!И небо звездноеИ их, и насВзнесет над бездною.А мы сейчасРукою броскоюВенчаем кровНад башней плоскоюВенцом овсов.Янв. 27 г.
<p><strong>ЛОЦМАН</strong></p>Волна швыряет за волноюКамням понятные слова.Короткой, влажною рукоюВолну швыряет за волною,Вздымая ломанной грядоюШумящей пены кружева.Волна швыряет за волноюКамням понятные слова.Простой и грубой полон веры,Ведет он двухмачтовый бригЧерез разломанные шхеры.Простой и грубой полон веры,Глядит на серые химерыУтесов, скрывших материк.Простой и грубой полон веры,Ведет он двухмачтовый бригВ покой глубокого залива.Среди норвежских бригантинПроводит твердо в порт гульливый,В покой глубокого залива,Чтобы потом засесть ленивоВ дыму береговых кантин,В покое бризного заливаСреди норвежских бригантин.1928 г.
<p><strong>ВЕРТОГРАД</strong></p> 
