Читаем Ночной звонок онлайн бесплатно
НОЧНОЙ ЗВОНОК
рассказ
Телефонные звонки в нашей большой коммунальной квартире дело обыденное. Пожалуй, даже ночные трели нельзя назвать редким исключением. Но все-таки странная и подчас мистическая вещь этот механический трезвон. Сознанием понимаешь, что местные звонки на одном и том же аппарате не могут отличаться друг от друга ни тоном, ни частотой, ни силой, но, тем не менее, что-то неуловимо и непостижимо разное в них есть. Словно не по проводам, а по бестелесному эфиру передаются этой то ли божественной, то ли бесовской машинке эмоции, аура звонящего. Сам же звонок это так, просто раздражитель, включающий у нас какое-то -надцатое чувство, которое вдруг пробуждается и улавливает чужое настроение на расстоянии. Действительно, ведь физикой же не объяснить, почему один и тот же человек по-разному реагирует вроде бы на одни и те же звуки. Все-таки, пожалуй, есть в них что-то подвластное не разуму, но чувствам.
Есть звонки радостные и все спешат наперегонки снять трубку, чтобы если уж и не получить своей собственной радости, то хотя бы как-то пусть и косвенно приобщиться к чужой.
Есть звонки легкомысленные, фривольные. На них обычно два претендента. Молодая, длинноногая и хорошенькая Люська и семидесятилетняя баба Настя. Причем энергия, с которой обе стремятся к аппарату, у них примерно одинакова, однако хотя Люська и шустрее, но обычно все решает лишь то, кто из них в момент звонка оказался ближе к аппарату. С Люськой-то все понятно, а вот бабе Насте эти звонки похоже нужны только затем, чтобы со взглядом укоризны передать трубку "сопернице", а на кухне посетовать на то, что из-за Люськиных разговоров с постоянно меняющимися хахалями телефон все время занят. Чем ей Люська не угодила непонятно. Другие висят на телефоне вряд ли реже и меньше.
Есть звонки деловые. К ним спешит только тот, кто ждет такого звонка, но каждый считает своим долгом выглянуть из комнаты и убедиться, что звонят не ему. А может быть, из любопытства кому это достался такой важный звонок.
Есть телефонные сигналы и безликие - без ауры. Это такие звонки, которые делаются ради желания просто поболтать. На них никто не бежит, не выглядывает, а, напротив, ждут, кому звон больше надоест, и тот снимет трубку, а потом постучит адресату в дверь. Обычно подходят к аппарату те, у кого комната ближе к телефону и звонки нещадно барабанят по мозгам.
Есть звонки случайные. На них с недоумением выходят многие, и тупо ждут, кто же первым возьмет трубку. Не всегда это оказывается человек, ближайший к аппарату из числа вышедших в коридор жильцов. В отместку за медлительность остальных, взявший трубку начинает изощренно издеваться над окружающими, затеяв длинный и как можно более непонятный разговор неизвестно с кем. Неясно кого этот разговор касается. Кого-то из жильцов конкретно или их всех вместе. Все стоят и ждут развязки. Через пару минут трубка вешается и оглашается сообщение, что ошиблись номером. Все расходятся, несолоно хлебавши, прекрасно понимая, что их намеренно дурачили. Хотя и обидеться-то, собственно, не на что.
В общем, много разных нюансов в телефонных звонках. Реакция на них может различаться в зависимости от настроения, но есть один особый вид звонков, при которых все в квартире замирает, что бы здесь ни происходило в данный момент, - это звонки страшные. Они, слава Богу, редки, но произойти могут в любое время суток. Эти звонки бывают неожиданными или же, напротив, мучительно ожидаемыми. Второе намного ужаснее. Наверное, у каждого человека, а часто и не раз приходит в жизни момент, когда он начинает покорно ждать такого звонка, и это ожидание гнетет неизбежностью грядущего горя. Выход к аппарату на такой звонок оттягивается всем населением квартиры, насколько позволяет здравый смысл. Особенно ночью, когда можно притвориться, что не слышишь. Но притворяться, тянуть до бесконечности нельзя и так или иначе кто-то все равно поднимается на Голгофу.
С некоторого времени и я был готов к такому звонку, но как заклинание твердил себе, что нет, не сегодня, не завтра, а может быть когда-нибудь потом и совсем не обязательно, что зазвонит вообще. Эфемерная надежда на какое-то сказочное чудо просто неистребима.
Неизбежность забренчала в два часа ночи и какой-то почти незнакомый от волнения голос, каким-то неестественным шепотом прошелестел едва слышно: "Андрюша, приходи". От Караванной улицы до Моховой буквально два шага через мост Белинского на Фонтанке. Но их еще нужно пройти, а ноги не несут. Останавливаюсь посреди моста и долго смотрю в черную осеннюю воду. В груди щемит, а в голове бьется только одна мысль: "Зачем? За что? Почему нельзя жить вечно? Да, собственно, похоже, что у нее это вовсе и не жизнь была, а какое-то невообразимое существование, составленное из почти непрерывной цепи совсем ненужных, нелепых и странных испытаний".
Медленно поднимаюсь в бельэтаж. Дверь в квартиру приоткрыта в ожидании меня, а за ней заплаканная соседка: "Понимаешь, смотрю - середина ночи, а свет у нее в комнате почему-то горит и горит. Стучу тихонько, заглядываю, а она уже… Наверное, нужно скорую вызвать, чтобы смерть зарегистрировали?". Я согласно киваю, скидываю куртку, захожу в комнату и притворяю за собой дверь. Все выглядит обыденно как всегда. Словно твоя живая душа еще здесь и ждет меня, чтобы что-то сказать или спросить. Меня это не удивляет. Ведь не можешь же ты уйти навсегда просто так, не поговорив, не попрощавшись именно со мной.
Осторожно, словно боясь разбудить, сажусь около кровати и машинально подбираю твою свесившуюся с постели еще теплую руку. Заострившееся, изрезанное морщинами лицо в обрамлении вороха седых волос светло и по-домашнему спокойно. Даже не верится, что это уже не сон, и ты больше не улыбнешься мне своей доброй улыбкой почти девяностолетнего мудреца. Здравствуй, вот мы и опять с тобой вдвоем. Словно и не расставались вчера. Может, поговорим-поболтаем о чем-нибудь как всегда? Больше, наверное, уже не дадут нам остаться наедине. Тебе всегда было что рассказать, а мне и не только мне что послушать. Артистичность и увлекательность твоих повествований не только не позволяла забыть услышанное, но и побуждала просить повторения при каждом удобном случае. Твои армейские истории и рассказы о непмановских временах всегда вызывали восторг любой компании за столом. Особенно, если их предварить рюмочкой - другой. И что интересно, повторялись эти истории всегда почти слово в слово, что говорит об их достоверности, несмотря на кажущуюся иногда фантастичность. Да, вообще-то я никогда и не замечал за тобой страсти привирать. Знаешь что, давай вместе повспоминаем. Я буду вспоминать, что слышал и видел о тебе и времени, а ты будешь добавлять о войне.
Жила-была еще с незапамятных дореволюционных времен в Санкт-Петербурге очень симпатичная и далеко не бесталанная веселушка Лелечка Алексеева. Окончила с отличием Анненшуле в уже Ленинграде и пока суд да дело паслась в артистических московских и питерских кругах, куда ввела ее московская родня с фамилиями, сплошь оканчивающимися на шляхтецкое -ский. Деньгами же на беззаботное существование в среде искусства и Торгсинов времен НЭПа обеспечивала питерская родня происхождением из фабричных и крестьян с русской фамилией, понятно, оканчивающейся на -ев. Как сложился такой странный родственный альянс бывшей московской аристократии и питерского сапожника-кустаря никто не отваживался ни исследовать, ни понимать. Факт, что у Лелечки были две равноправные и дружелюбные по отношению друг к другу матери. Одна родная - Агриппина в Москве, а другая приемная - Дарья в Ленинграде. В Москве куча дядьев, тетей и кузин из интеллигенции. В Ленинграде же приемные отец - дед Павел и мать - баба Даша (так мы, внуки величали их и поэтому так их стали звать все в семье) из простых людей и куча родственников с их стороны в деревнях на середине пути между Ленинградом и Москвой. Справедливости ради нужно сказать, что между всеми членами такого странного семейства существовали очень трепетные отношения взаимного приятия.
Круги культурной элиты на долю Лелечки свалились в виде общения и с Всеволодом Мейерхольдом, и Валерием Вольф-Израэлем, и Сергеем Образцовым и многими другими уже тогда известными и еще пока неизвестными деятелями искусства. Ей не без оснований прочили артистическую карьеру и совершенно непонятно каким образом она могла во время войны оказаться среди обслуги авиационного полка тяжелых бомбардировщиков.
…Авиационный полк под Вологдой, в котором я служила, состоял из бомбардировщиков ТБ3 (Дуглас) и бомбардировками совсем не занимался. Это был полк специального назначения. Он вывозил раненых, забрасывал в тыл немцам разведчиков и диверсантов, раскидывал над немецкими позициями агитационные листовки и всякое такое прочее. Часто машины летали и с разными поручениями в Ленинград. Я попала в полк в первые же дни войны как специалист по горюче-смазочным материалам…
Странное и противоречивое время этот самый НЭП. Есть все, но не везде и не у всех. Можно учиться где угодно, но не всем и не всегда. Можно запросто совершить какую-нибудь эксцентричную выходку публично, но не каждый может себе это позволить. Вот, например, один из знакомых Лелечки проиграл пари и во исполнение его в один из летних дней горожане с удивлением наблюдали, как по Невскому проспекту от Московского вокзала и до Главного штаба едет скрипучая и драная пролетка, запряженная форменным одром, а в ней с царственным видом, опираясь на роскошную трость, сидит какая-то фантастически неуместная здесь личность в черном фраке-визитке, в цилиндре, белых перчатках с моноклем в глазу и огромной сигарой в зубах.
Но шутки-то шутками, а происходили в то время дела и далеко не шуточные. Полным ходом шла негласная травля евреев. Им отказывали от продвижения по службе. Их не принимали на работу и увольняли под надуманными предлогами. Им закрывали доступ в высшие учебные заведения.
Еще один из знакомых Лелечки, молодой и талантливый еврей-художник, умница и эрудит поступал в Академию художеств. Поскольку отказать формально в принятии не могли, то решили просто завалить на вступительных экзаменах. Попытались, и не вышло. Все было сдано с блеском даже сверх всяких программных вопросов. Понятно, что для парня вся эта мышиная возня секретом не была. О негласных директивах по поводу евреев осведомлены почти все. Так вот, наступил последний экзамен. Какой уж я не помню, да, это и не столь важно. Что-то вроде естествознания. На все вопросы отвечено по высшему разряду и придраться не к чему. Тогда экзаменатор пошел на хитрость и задал дополнительный вопрос в заведомо бессмысленной форме: "Что вы увидите, если посмотрите на небо в микроскоп?". Вероятно, расчет был на то, что как любой нормальный человек, спрашиваемый, воспримет это просто как оговорку или пропустит мимо внимания и станет развивать тему телескопа. Вот тут-то его и сшибут влет. Но парню настолько опостылела вся эта дикость, что он ответил: "Дураков на свете много, а на небо и в драный лапоть смотреть можно". Получив два балла за этот щелчок по носу экзаменатору, он забрал документы и ушел, сняв на память, со стоящей в вестибюле бронзовой статуи Давида фиговый листок с причинного места. Так этот Давид и стоял потом несколько лет без листка.
У Лелечки еще со времен учебы в Анненшуле ближайшей подругой была еврейка Лена Немзер. Подруги походили по вузам и убедились, что единственное учебное заведение, куда могла бы поступить Елена - это лишь индустриальный техникум. Вот обе туда и поступили. Одна от безысходности, а другая из солидарности с подругой. Так и получилась вместо артистки техник по горюче-смазочным материалам.
…Войну с подачи пропаганды народ поначалу воспринимал как победное, шапкозакидательское шествие, а боевого опыта в войсках почти никакого. Что же говорить о нас, аэродромных девчонках, призванных в армию в силу специальности или вольнонаемных. Приказали нам отрыть траншею для защиты себя при налетах. Мы и выкопали ее глубокую и прямую как стрела. Получилось очень красиво.
Поскольку аэродром тыловой и не бомбардировочный, то у него не было такого сильного прикрытия как у прифронтовых. Налеты случались, но не очень часто. Самолеты наши маскировались хорошо, и особых потерь среди техники не было. Но вот около аэродромные строения, возведенные в мирное время, никуда ведь не спрячешь, а службы, которые сплошь состояли из женского персонала как раз там и обретались. Вот по этим постройкам иногда и начиналась пальба, когда налетали мессершмиты. Но чаще это был только один из них, который повадился к нам почти регулярно.
