Читаем Ночной кофе онлайн бесплатно

Турка зашипела в шесть десять, и я снял её с конфорки за секунду до того, как пена полезла через край. Кофе я молол с вечера, чтобы утром не будить дом. За двадцать лет научился хотя бы этому. Ольга спала до семи. Настя вставала раньше меня.

Из-за стены донёсся щелчок выключателя, потом шорох ткани. Дочь стягивала с батареи гетры, которые сушила с вечера. Будильник ей перестал быть нужен в десять лет. Лёд в семь, подъём без четверти шесть, и я ни разу не слышал, чтобы она застонала или выпросила ещё пять минут. Временами мне казалось, что в соседней комнате живёт кто-то взрослее меня.

Я выдвинул ящик стола, достал жестяную коробку из-под скрепок, вытряхнул на ладонь белую таблетку и проглотил, запив водой из-под крана. Давление держалось на ста пятидесяти второй год подряд. Ольга об этом знать была не должна. Она не спрашивала, я молчал, и такое положение вещей меня устраивало.

Настя вышла на кухню в термобелье и олимпийке с ласточкой на груди. Волосы ещё лежали свободно, резинка была на запястье. Она села напротив, налила себе кефира из пакета, отхлебнула и посмотрела на меня поверх стакана.

— Пап, ты опять скрепку ел.

— Витамин.

— Ага, — сказала она и начала плести косу. Она продолжала заплетаться, глядя на меня. — Сегодня прогон под музыку. Блок, колесо, пересечение, круг. Ирина сказала, если в пересечении опять кто-то опоздает, будем катать до посинения.

— Пересечение — это где вы навстречу?

— Где мы сквозь друг друга. Четыре секунды. Одна не успеет — врежется в ту, что напротив.

Про четыре секунды я знал. Выучил в прошлом году, когда первый раз сидел на трибуне в «Б-Классе» и понимал только одно: шестнадцать девчонок несутся двумя шеренгами лоб в лоб и почему-то не сталкиваются. Спросил у Ольги, она сказала: «пересечение». Вечером я нашёл в интернете разбор элемента по кадрам и с тех пор считал про себя до четырёх каждый раз, когда шеренги сходились. После четвёртой секунды можно было выдохнуть.

— Курткой не забудь накрыться после, простудишься, — сказал я.

— Пап.

— Что?

— Мне двенадцать.

Она затянула резинку на кончике косы и допила кефир. Я вылил кофе в термокружку, пока она шла в прихожую. Выключив свет на кухне, я вышел следом.

* * *

Моя «Камри» ночевала под окнами. За сто восемьдесят тысяч километров мы с ней притёрлись друг к другу. Дима дважды присылал мне ссылки на кроссоверы в лизинг с нулевым взносом. Первый раз я ответил, что подумаю. Второй раз ответил, что машина, которая берёт с полоборота в минус двадцать, менять себя не просит. Он сказал: «Паш, ты директор». Я сказал: «Вот именно».

Я достал из багажника щётку. Очистил стекло и убрал с капота мокрые листья, пока машина грелась.

Настя забралась назад. Спереди она не ездила с прошлой зимы, с того дня, когда выяснила, что сзади удобнее перезаплетать косу, делая из неё пучок, если резинка случайно съехала. Я направил обдув на стекло. Когда оно оттаяло, мы тронулись.

В конце октября в половине седьмого ещё темно. На перекрёстке с Чехова лужи прихватило льдом, и я заранее сбросил скорость. Настя перестала возиться с волосами.

— Пап, а ты в субботу сможешь?

— Что в субботу?

— Открытая тренировка. Родители придут. Ирина хочет показать программу целиком, чтобы все увидели, ради чего сборы.

— Смогу.

— Точно?

— Точно.

Она замолчала. В зеркале я видел, как она смотрит в окно и шевелит губами, считая построение: блок, колесо, пересечение, круг. Я тоже начал считать, но сбился на «колесе» и вернулся к дороге.

— Лизу вчера на пересечении в запас поставили, — сказала Настя после светофора. — Она опоздала два раза, Ирина её посадила за бортик и поставила Дашу.

— Лиза расстроилась?

— Лиза плакала в раздевалке. Потом сказала, что ей всё равно. — Настя помолчала. — Запасная тоже нужна, пап. Если кто-то заболеет. Просто на лёд не выйдешь.

— Ты не заболеешь.

— Я не про себя.

Я проверил зеркало. Дочь смотрела в окно и шевелила губами медленнее, чем когда считала шеренгу. Я решил, что это про Лизу, и включил радио. Ведущий обещал похолодание к выходным и советовал менять резину. Резину я поменял неделю назад.

К «Б-Классу» мы подъехали без четверти семь. Торговый центр был закрыт, у арены светились двери. На вывеске вторую неделю не горела буква «Б». Настя говорила, что это про их команду: минус класс, пока не откатаем чисто.

Она вылезла и вытянула с сиденья рюкзак с коньками. Рюкзак был почти в пол её роста, ремни она подтягивала до упора, и всё равно нижний край бился о ноги.

— Заберёшь?

— Мама заберёт. У меня после обеда Тула на связи.

— Ладно. — Она держалась за верх открытой двери и не уходила. — Пап.

— Что?

— Таблетку от давления не надо в коробке из-под скрепок держать. Мама знает. Она их пересчитывает.

Дверь захлопнулась. Коса мелькнула за стеклом арены, потом за второй дверью. Я посидел ещё минуту. Дома у меня, оказывается, вели учёт. Коробку можно было больше не прятать.

* * *

У цеховых ворот Гриша поднял шлагбаум и кивнул мне из будки. Я оставил машину у стены. Через открытые двери было видно Семёныча возле старого токарного. Два новых центра уже работали, Лёшка заканчивал ночную смену.

Я выкупил этот пролёт в две тысячи четвёртом. На инструментальном заводе, где всю жизнь работал отец, к тому времени выбили окна и растащили проводку. Семёныч пришёл на следующий день и спросил, во сколько смена.

— Я ещё не знаю, будет ли она вообще, — признался я.

— Тогда в восемь, — ответил он.

Теперь у нас было тридцать восемь человек. Семёныч с тех пор так и приходил к восьми и звал меня Пашей.

— Здоров, Паш. Второй опять ругался по смазке. Лёшка сделал, запись в журнале.

— Датчик заказали?

— К пятнице привезут.

Лёшка вышел из-за станка, зевая в кулак. После ночной он оставался ещё на полсмены. В двадцать шесть лет я тоже так мог.

— Сдавай Семёнычу и домой. Партию приняли?

— Валя проверила. На столе лежит.

Я взял верхнюю деталь и достал микрометр. На скобе было выбито «Зорин С.». После смерти отца я носил его микрометр с собой. Покрутил барабан, проверил размер.

— Плюс два. В допуске, — сказал я.

Лёшка кивнул, но остался рядом.

— Павел Сергеевич, зарплата тридцатого будет?

— Будет. А что?

— За квартиру отдавать. Хозяйка просила с утра перевести.

Он снимал однушку в Заборье. Я знал, что за лишние часы ему доплачивали далеко не всегда. Каждый месяц собирался разобраться и оставлял до следующего.

— Переведёшь, — сказал я.

Лёшка пошёл переодеваться. Я положил деталь на стол и заметил Галю в дверях. Она ждала, пока мы договорим.

— Павел Сергеевич, зайдите к себе. Я сейчас поднимусь к вам.

* * *

Галя разложила платёжки на моём столе. Через окно за её спиной был виден цех. Лёшка уже ушёл, Семёныч заступил вместо него.

— «Машкомплект» за сентябрь не прошёл, — сказала она.

— Ещё нет?

— Август они задержали на двадцать дней. Теперь сентябрь.

— Позвоню Севрюгину.

Она придвинула ко мне два листа.

— Лизинг двадцать восьмого. Зарплата тридцатого. Если до конца недели деньги не придут, придётся брать с кредитной линии.

— Бери. К пятнице закроем.

Галя посмотрела на меня поверх очков.

— Он уже обещал пятницу?

Я потянулся за телефоном и остановился. Севрюгину я ещё не звонил. Пятницу назначил сам, успел сообщить Гале и теперь собирался её подтверждать.

— Сегодня с ним поговорю.

Она оставила платёжки на столе.

— Тула у нас в выручке шестьдесят один процент. По году.

— Я знаю, Галя.

— Тогда вы понимаете, почему я к вам с утра.

Галя осталась у двери. Пришлось звонить при ней.

Севрюгин ответил на третьем гудке. В трубке щёлкал поворотник. Витя что-то жевал и одновременно пытался поздороваться.

— Паша, дорогой! Ты чего с утра пораньше?

— Витя, сентябрь у тебя завис.

— Знаю. У нас казначейство переезжает, второй этаж под ремонт закрыли. Бухгалтерия на коробках сидит. К пятнице всё уйдёт, слово даю.

Я посмотрел на Галю. Она стояла у двери и слышала мой разговор.

— Мне зарплату платить. Ты дату проверь, чтобы я потом своих людей не собирал.

— Паш, ну ты чего? Двадцать лет работаем. Когда я тебя кидал?

Я был свидетелем на его второй свадьбе. Его сын проходил у меня практику. С деньгами Витя раньше не подводил, августовскую задержку закрыл.

— Хорошо, жду до пятницы.

— Фланцы-то готовы?

— Завтра машина.

— Вот и отлично. Всё, я на совещание. Обнял.

Он отключился. Галя приподняла брови.

— К пятнице, — сказал я.

— Я зарплату пока подготовлю.

Когда она вышла, я придвинул платёжки к себе. Без тульских денег платить людям предстояло из банковских. Лёшке я уже пообещал.

До большого контракта у меня было одиннадцать заказчиков. Мы брались за мелкие партии, с каждым приходилось торговаться. Потом Севрюгин предложил забрать весь объём для коломенских станкостроителей. Я согласился и начал отказывать мелким: мешали большому заказу. Объём вырос втрое. Я купил в лизинг новую линию, взял кредит на работу.

Про яйца в одной корзине я слышал. Мелкие заказчики вечно просили скидку. Витя брал всё по нормальной цене, и мне нравилось с ним работать.

На кредит у меня было личное поручительство. Подписывал его стоя у банковской стойки, торопился на отгрузку. Я решил, что ради двух подписей можно и постоять.

Я убрал платёжки в папку. До пятницы оставалось несколько дней. В августе ведь заплатили.

Дима вошёл без стука и поставил свою чашку рядом с моей. Младшего брата Ольги я взял к себе пятнадцать лет назад, после того как он вылетел из института. Получился хороший коммерческий директор. Дима умел договориться даже с человеком, которому я уже успел нахамить.

— Паш, Кулагин звонил. Привет тебе. Спрашивал, как линия.

— А что с линией?

— Всё хорошо. Я так и сказал. Он третий центр предлагает, на той же ставке.

— Нам бы с этими двумя рассчитаться.

Дима отпил кофе.

— Ты подумай. У него предложение долго висеть не будет. Другим дороже отдаст.

— Подумаю.

Говорить ещё раз, что покупать я ничего не собираюсь, было дольше. Дима смахнул со стола каплю кофе и вышел. Стекло в двери дрогнуло.

С Кулагиным мы жили в одной комнате в общаге Станкина на Войковской. На третьем курсе торговали подшипниками на Тушинском: Игорь зазывал, я принимал деньги. Потом он ушёл в финансы. Два года назад дал мне линию под контракт, ещё не подписанный на бумаге.

Я тогда приехал домой довольный, рассказал Ольге, как повезло с другом.

— Радоваться будем, когда рассчитаемся, — сказала она.

Тогда я отмахнулся. Сейчас вспомнил и потянулся за своим кофе. Он давно остыл.

* * *

В три мне позвонил технолог Севрюгина. Мы быстро разобрали ноябрьскую партию, и он попросил добавить сорок штук сверх графика.

— Коломна давит, Павел Сергеевич. К декабрю нужно.

Я открыл график. Придётся работать ещё две ночи, но сделать можно.

— Заявку присылайте.

— Спасибо. Виктор Андреевич просил передать, что по оплате всё в работе. Чтобы вы не переживали.

— Я не переживаю.

Мы попрощались. Я ещё посидел перед ноутбуком. Про деньги технолог заговорил сам. Видно, Витя после нашего звонка успел предупредить его.

В графике я добавил сорок штук. Заказчик собирался работать дальше, вон ещё просил. Значит, деньги будут. Я закрыл ноутбук и спустился к Семёнычу.

У ворот стояли ящики для Тулы. Я снова проверил в телефоне время подачи машины, проверил бирку на ближнем ящике и поправил отклеившийся угол.

— Отгружаем? — спросил Семёныч.

Я прижал бумагу ладонью, чтобы клей схватился.

— Отгружаем.

* * *

Ольга поставила на стол кастрюлю с картошкой, потом сковородку с котлетами и села последней, как садилась всегда. Настя уже ела. После льда она ела так, что я иногда останавливался посмотреть.

У Ольги в школе искусств шёл набор, и она рассказывала про мальчика, которого привела бабушка. Мальчик сыграл «Собачий вальс» двумя пальцами, а потом, пока бабушка заполняла анкету, подобрал на слух рекламу из телевизора, всю, с модуляцией. Ольга даже отложила вилку, чтобы показать, как он перебирал пальцами. Мальчишку привели сегодня, а она уже за него радовалась. Я слушал и ел. Мне нравилось, как она рассказывает про учеников. У неё в такие минуты менялся голос.

— Взяла?

— Взяла. Бабушка спросила, есть ли места. Я сказала, что для него будет, пусть ходит.

— Директор не против?

— Директор не узнает.

Настя фыркнула в тарелку. Ольга переложила ей ещё котлету и посмотрела на меня:

— Родительский комитет сегодня собирался. По Казани.

— Казань — это когда?

— Февраль. Четырнадцатое. Этап Кубка, первый большой старт в этой категории. Ирина говорит, если девочки покажутся там, на следующий сезон можно заявляться на юниорок.

— Сколько?

— Шестьдесят восемь тысяч с человека. Дорога, гостиница, лёд, стартовый. Сдать до двадцатого декабря.

Я кивнул. Настя подняла глаза от тарелки.

— И платья, — сказала она.

— Платья, — подтвердила Ольга. — Новая программа, старые не подходят по цвету. Ирина нашла ателье в Подольске. По двадцать две тысячи на каждую, если шить сразу на всех.

— Конечно, — сказал я.

Я одобрил расходы и продолжил есть. Даже вилку не положил. Ольга посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось, чтобы услышать ответ.

— Мама Лизы сказала, что они, возможно, не поедут, — добавила она. — У них папа на вахте, и вахту сокращают.

— Лиза же в запасе, — сказал я.

— Запасные тоже едут. Ирина без запасных команду не везёт, если одна заболеет, на лёд выйти некому.

Настя вытерла руки о салфетку и потянулась за планшетом. Про Лизу она не сказала ничего.

— Пап, смотри. Это «Парадиз», Питер. Юниорки.

На экране шестнадцать девушек в чёрном неслись по льду, взявшись под руки. Шеренга сложилась в колесо и разошлась на четыре луча. Девушки снова сомкнулись. Я досчитал до четырёх на пересечении и выдохнул.

— Это космос, — сказала Настя. Она смотрела на экран и чуть двигала плечами, повторяя за девушками. Я помнил, как впервые привёл её на каток и она держалась за мой палец. Теперь я едва успевал уследить за её командой.

— Мы так будем?

— Будете, — сказал я. — Ты будешь.

Она удовлетворённо кивнула и вернулась к видео. Ольга собрала тарелки. Я считал в уме. Шестьдесят восемь плюс двадцать два — девяносто. Сентябрьский платёж от Севрюгина — тридцать один миллион. Девяносто тысяч я мог отдать из ближайшей зарплаты. До декабря времени хватало. Настя снова включила пересечение, и я наклонился к экрану вместе с ней.

* * *

После одиннадцати я вышел на балкон. Ольга читала в спальне, у Насти свет уже погас. Я вырос в этой квартире на третьем этаже на Октябрьской. Отец получил её от инструментального завода.

Однажды я застал его на балконе среди ночи. Мне было четырнадцать, я вышел попить воды. Он услышал и позвал:

— Смотри, третья смена работает.

За пустырём светились заводские окна. Отец постоял со мной и отправил спать.

Теперь левее трубы котельной было видно как горели три окна моего цеха. Лёшка опять вышел в ночь. Я вспомнил, как утром пообещал ему зарплату. Он даже переспрашивать не стал.