Читаем Ночь в конце месяца онлайн бесплатно

Шим Эдуард Юрьевич

НОЧЬ В КОНЦЕ МЕСЯЦА

Советский писатель

Ленинград

1958

----------------------------------------------------

НОЧЬ В КОНЦЕ МЕСЯЦА

1

Около трех пополуночи вдруг раздается, раскатываясь по казарме, голос дневального:

—Па-адъем!

От этого голоса вздрагиваешь и, еще не проснувшись, бессознательно скидываешь с себя

одеяло. Голова сама отрывается от подушки.

Скрипят двухъярусные койки, вот кто-то уже спрыгнул, скребнули по полу подковы на

сапогах. Внизу подо мною проснулся веселый человек — Петя Кавунок, задрал ногу и

поддает под мой матрас, помогает вставать.

Командир отделения Лапига, уже одетый, шагает вдоль коек. С хрустом оседают под его

могучей поступью половицы. Слышу— остановился у соседней койки, дергает за простыню:

—Вам что, особое приглашение?

И ждет, держа уголок простыни в кулаке, как собачье ухо.

Надо спешить. Я сползаю вниз, спросонок путаюсь ногами в штанах. Портянки,

обернутые на ночь вокруг голенищ, не успели просохнуть и лезут в сапоги трудно, с писком.

Петя Кавунок прыгает рядом на одной ноге. Ему одеваться дольше, у него обмотки:

крути-накручивай... Старательно завершив последний оборот, он любуется и притопывает

каблуком:

—Эх, дали Пете сапоги, восемь раз вокруг ноги!

Проглотив зевок, я интересуюсь:

—Не знаешь, зачем подняли?

Петя вскидывает на меня круглые, прозрачные, как весенние льдинки, глаза. В них

столько изумления, что мне совестно.

—Разве непонятно? Ах, простите, забыл объявить: состоятся ночные полеты.

С вагона на вагон. Аппарат типа «копай глубже, кидай шибче...» Берешься на пару?

Так я и подозревал, — снова разгрузка.

Третью ночь подряд прибывают на железнодорожную ветку эшелоны, груженные

«инертными материалами». Под этим пристойным названием скрыты обыкновенный песок и

гравий. Едва эшелон прибывает, как в нашей казарме появляется командир, гремят голоса

дневальных... Спустя полчаса мы уже на ветке, напяливаем рукавицы и запускаем в полет

наш аппарат «копай глубже, кидай шибче».

Значит, сегодня — то же.

— Ладно, — говорю я Пете. — Летаем на пару. Дадим рекорд скорости.

Только мы успеваем одеться и сполоснуть лица, как вновь размеренно топает, хрустит

половицами командир отделения Лапига:

—Коечки запр-равить!

Заправить по-солдатски койку—это не значит попросту накрыть ее одеялом. Надо

ухитриться состроить из матраса что-то похожее на гладко обструганный ящик. Так

полагается. Гражданским тюфякам дозволено валяться на кроватях, безвольно прогибая

спины и выпятив бока. А солдатский матрас — прям и сух, он обязан вытянуться в струнку и

лежать, строго равняясь на соседей.

У меня матрас новый, недавно набит, и я с ним справляюсь легко. А Петя задерживается.

Он успел пролежать, перетереть солому в порошок, и матрас у него оползает, как мешок с

песком.

—Стр-роевой выправки не знаешь! —рычит Петя и сует матрасу под микитки.—Сколько

служишь? Ка-ак лежишь?! Смиррна!

Команды у Пети получаются—совсем как у сержанта Лапиги, — такой же бас и раскаты.

Поэтому я не сразу разбираю, кто приказывает: «Станови-ись!» Оказывается, кричит сам

Лапига.

Пятка к пятке, локтем достаю соседа, скашиваю глаза на грудь четвертого человека.

Мимо прошмыгивает опоздавший Петя. Он мал ростом, и ему надо мчаться на левый фланг.

—Смир-рна!

Обтирая покрасневшие, озябшие руки, в казарму входит командир роты майор Чиренко.

Сапоги у него захлестаны глиной, фуражка намокла и потемнела; с нее падают длинные

капли, разбиваясь о погон.

Скрипнули майорские сапоги. Строй замер.

Слышно, как сечет по окнам казармы дождь и туго, на одной ноте, гудит ветер. От этих

звуков прохватывает зябкая дрожь.

—Поедете на аэродром, — откашлявшись, негромко говорит майор. — Надо спустить

воду, которая его затопляет. Задания объяснят командиры отделений.

Вот, оказывается, в чем дело! Петя Кавунок нынче ошибся, не придется запускать наш

аппарат. Что-то другое выпало на нашу долю...

Я выхожу из казармы первым, и никак не могу открыть дверь, — на нее словно

навалились снаружи. Доски двери дрожат.

Петя помогает мне, бухает плечом. Дверь нехотя отходит, а потом, подрожав секунду,

распахивается и с пушечным гулом ударяет об стену.

Нечем дышать. Ветер наглухо заткнул рот, нос, выжимает слезу. Я делаю шаг, и будто

проваливаюсь в черный водоворот: ветром насквозь продуло шинель, гимнастерку, белье,

ледяные струйки бегут по коже.

—Эх, закурить не поспел! — кричит рядом Петя Кавунок, придерживая на голове

пилотку. — Жисть пошла отчаянная... Ни курева, ни варева... Одно горево!

Сзади, перекрывая гул ветра, командует сержант:

—На машину, тр-ропись!

Расколов кромешную тьму, на дороге светят автомобильные фары. Они кажутся очень

далекими. Спотыкаясь, мы бежим к машине. Обычно по ночам у казармы горит фонарь, но

сейчас его нет, — наверно, сорвало. Над головами у нас, тягуче распиливая воздух, что-то

проносится и брякает о дорогу. Я не догадываюсь, что это, а Петя приседает и ойкает: —

Пресвятая мать-демобилизация! От пули не погибнул, так черепица башку срубит... Ить как!

Теперь сквозь вой ветра я слышу, как наверху, в клубящейся тьме, трещат доски на крыше

казармы. Хлестнув брызгами, пролетает еще черепица... Я закрываю голову рукой и с маху

натыкаюсь на борт грузовика.

Мы переваливаемся через борт, садимся на мокрый пол. На плечи нам лезут остальные

солдаты, перекатываются кубарем...

Машина резко берет с места, а мы сидим, плотно стиснутые, и даже не качаемся, когда

кузов кренится на поворотах. В затылок мне кто-то горячо дышит, сбоку привалилась

широкая, круглая, как афишная тумба, спина сержанта Лапиги, в колени уперся чей-то

сапог...

Сгорбясь в три погибели, Петя чиркает спичками,— все же хочет наладить курево.

Запалить цигарку ему удается, но проку от этого мало. На ветру цигарка горит стремительно,

как бенгальский огонь, и в одну секунду рассыпается искрами.

— Нда,— говорит Петя — Каюк табаку, пропали денежки...

Нарастает кипящий гул, — мы въехали под деревья. Хлестко стегают по кабине мокрые

ветки. Я отворачиваюсь, ставлю торчком воротник.

Сонная одурь у меня прошла, в голове свежо, ясно. И я вдруг задумываюсь над тем, как

любопытно все складывается.

Вот спали спокойно десятки людей, видели сны, далеки были в мыслях и от казармы и от

этой ночи. Но раздалось короткое слово, и люди уже одеты, вскочили в машину, едут куда-то

сквозь тьму, ветер, дождь... Им это привычно: позвала служба.

Но и для меня, оказывается, это стало привычным. Вот еду, и не удивляюсь, будто всю

жизнь поднимался ночами по тревоге...

Неисповедимы пути солдатские.

2

Говорят, что нет уже в армии таких подразделений, каким был наш инженерный батальон.

А жаль, честное слово. Пригодился бы многим.

Попал я в него неожиданно.

Инжбатовский писарь, отслужив положенный срок, увольнялся в запас. Взамен

понадобился грамотный человек; в штабах тренькнули телефоны, был отдан приказ — и

меня, вчерашнего новобранца, послали на новое место.

Я еще не стоптал первой пары сапог, гимнастерка на мне топорщилась, как

накрахмаленная, и, снимая головной убор, я еще по привычке ловил пальцами козырек,

позабыв, что на мне пилотка, а не гражданская кепочка... Я и знать не знал, что такое инжбат.

И в первую же полночь, едва я сомкнул веки, прогремела команда «подъем!» — прибыл

эшелон с инертными материалами. С меня стянули одеяло.

Я попробовал возмутиться, сказал, что не спал двое суток, едучи в поезде, и подняться не

могу... Все напрасно. Здоровенный командир отделения—Лапига стоял надо мною, как

медведь на дыбках, глядел непреклонно:

— Приказано поднять всех.

И не успел я очнуться, как уже шагал в строю, с лопатой на погоне, и толстым со сна

голосом подхватывал бравую песню:

...За прочный мир, в последний бой

Летит стальная эскадрилья-а!

Каждому досталось разгружать по вагону. С непривычки я взялся за дело ретиво, через

полчаса набил на руке мозоль, плюнул и сел перекурить. Я начал понимать, что такое

инжбат.

С затаенной тоской я поглядывал на состав. Он уходил во тьму длинный, нескончаемый; в

молочном свете прожекторов копошились на вагонах согнутые фигурки, взмахивали

лопатами...

Только на соседнем вагоне лопата была бесстыдно воткнута в гору нетронутого гравия.

Там лежал, закинув руки под голову, веселый парень —рот до ушей, нос кнопкой, ангельские

светлые глаза прищурены.

Парень качал ногой в обмотке и беспечно посвистывал соловейчиком. Я невольно

позавидовал ему, потом вспомнил, что где-то близко ходит сержант Лапига, и зависть моя

прошла.

Парень заметил, что я курю. Скатился с вагона, стреканув тоненькими ногами, присел

рядом.

—Дай бумажки твоего табачку завернуть. А то у меня спичек нету.

Я дал. Парень затянулся, поежил плечами от ночного холодка.

—Сачкуешь? — спросил я снисходительно.

—Что ты! — оскорбился парень. —Я по инструкции.

— По какой же?

—А такой: «ешь — потей, работай — мерзни, на ходу тихонько спи»... Разве не знал?

—Нет, — сказал я. — Не доводилось.

—А еще в ефрейторы метишь. Парень прикидывающе глянул на мой вагон. Гравия там

было скинуто мало, едва покопана верхушечка. Откровенно говоря, я не сильно опередил

этого парня, хоть и не свистел.

—Я тебя ждал, — сказал парень. — Слыхал такое слово «рационализация»?

— Ага, — ответил я оскорбленно. — Слыхивал.

—Хочешь, устрою?

—Чего?

—Рационализацию.

Он вытащил из кармана моток проволоки, прикрутил один конец к черенку лопаты, а

другой конец намотал на руку.

—Пошли. Влазь на вагон и тыкай! Так я познакомился с Петей Кавунком и с его

«рационализацией» — аппаратом типа «копай глубже, кидай шибче». Забравшись на вагон, я

вгонял лопату в гравий, а Петя, стоя внизу, дергал ее к себе. Лопата ехала на край вагона и

сама спихивала гравий под откос...

Скажи мне кто-нибудь раньше, что такую вещь, как лопата, можно усовершенствовать,—

я бы посмеялся. Можно выдумать шагающий экскаватор, атомный ледокол, космическую

ракету. Но лопату не изменишь, она проста и гениальна, как обеденная ложка.

Так я думал, но появился Петя Кавунок с мотком проволоки, и мои убеждения потерпели

крах. Мы быстро приноровились к аппарату, взяли темп. Я втыкал, Петя —дергал, гравий

послушно летел под откос. Не надо было нагибаться, размахивать руками, кидать... Трах —

дерг! Трах — дерг!..

Оба наши вагона мы кончили разгружать утром. Мы не отстали от других солдат, даже

кому-то помогли. Правда, руки у меня висели чугунные, горячие, но я был доволен, и на

обратном пути гордо шагал возле Пети.

А Петя не знал, что такое тщеславие. Он смотал проволоку, сунул ее опять в карман и

тотчас забыл о своем аппарате.

На обратном пути петь уже не хотелось. Шли молча, нестройно шаркая сапогами по

белой, пыльной дороге. Но продолжалось это недолго.

Вскоре роту догнал старшина — бравый сверхсрочник в выгоревшей фуражке и

блистающих сапогах. Он скомандовал шаг на месте.

—Что за вид? — недовольно спросил старшина. — Позор! Подбородочки выше! Грудь

вперед! Ать-два!..

Мы задрали подбородки и гулко забухали каблуками.

—Запевай! —приказал старшина, обращаясь почему-то ко мне...

—Не... могу...

Запевай!

Да не могу я!

Как фамилия?!

«По долинам и по-о взго-орьям. ..»

Я всегда стеснялся петь публично. Не раз говорили мне, что это не моя стихия. Но тут я

запел. Я налился кровью и заревел таким голосом, что Петя вздрогнул и отшатнулся от меня.

Не знаю, как бы я выдержал, если б не подхватили остальные солдаты.

—Ясно, — сказал старшина, прослушав первый куплет. — Отставить. Проба не удалась.

Кавунок, запевай.

Не задумываясь, Петя открыл рот и затянул про стальную эскадрилью. Может, его

исполнение и не поднималось до высокого художественного уровня. Но по сравнению с

моим оно было почти шаляпинским. И мы допели до конца эту песню.

После возвращения в казарму нам дали короткий отдых, а потом снова подняли:

предстояла срочная работа на аэродроме.

Сначала мы с Петей варили смолу в черном котле, на костре, и этой смолой мазали

опалубку для бетонных плит. А затем нас послали на камнедробилку.

Она оказалась гигантской машиной. Почему-то еще издали, только приближаясь к ней, я

почувствовал робость.

Это был двухэтажный агрегат, рассчитанный на то, чтобы перемалывать целые гранитные

скалы. Он содрогался от ярости, глотая камни, и пускал кверху клубы зеленой пыли. Стоя

над бункером, я старался не глядеть вниз, где в стальных зубьях крошились на части пудовые

валуны.

—Нажмем! —весело кричал Петя и подталкивал меня в бок.

А я не мог нажать. У меня падало сердце, и очень хотелось присесть, чтобы унять дрожь

в ногах. Я попросту боялся этой машины, и так и не справился с собою до конца работы.

3

Уже стемнело, когда после ужина мы вернулись в казарму. Я очень устал, хотелось

вздремнуть. Потихоньку забравшись на койку, я прилег не раздеваясь.

Через минуту послышались грузные, размеренные шаги, и передо мной встал сержант

Лапига. Я заюлил глазами, состроил сладкую улыбочку:

—Мне немножко! До отбоя долго...устал...

Только на миг промелькнуло в глазах начальства сочувствие. Потом взгляд сержанта

опять стал бесстрастным; дождавшись, пока я кончу, Лапига сказал:

—Не положено.

Он считал лишними объяснения. Короткую фразу он опустил, как топор. И я покорился:

да, действительно, не положено валяться на койках в неурочное время.

Я оправил матрас, вздохнул и побрел в комнату просветработы. Там мои товарищи

проводили свободное время.

Посредине комнаты находились столы с подшивками газет. У стены возвышался щит с

портретами отличников. В середине его висела фотография Пети Кавунка: рот мужественно

сжат, грудь колесом, и только ангельские глаза по-прежнему светлы и безмятежны. И я снова

позавидовал Пете,— везет человеку, столько талантов...

Сам Петя сидел за столом и перелистывал журнал.

—В шахматы можешь? — спросил он меня.

И впервые за этот несчастливый день я воспрянул духом. Я почуял, что смогу взять

реванш за все неудачи. Здесь-то я себя покажу!

—Могу, — сказал я, сдерживая трепет.

—Давай!

Мы кинули жребий, расставили фигуры. Тотчас вокруг собралась толпа. Навалились на

спину, сопели над ухом, чей-то длинный, как велосипедный насос, палец повис над моей

пешкой:

—Ну-ка, двинь ее сюды...

Но я напрягся. Я не обращал внимания на помехи. Очень быстро было разыграно острое

начало.

—Видал? — спросил я Петю. — Королевский гамбит, это тебе не шуточки...

—Так, — сказал Петя, почесывая подбородок. — Значит, королевский? ..

Я видел, что противник мой в затруднении. Я это чувствовал. И я гнал партию вперед, не

давая ему опомниться. В голове моей уже складывался великолепный эндшпиль, недавно

разработанный Ботвинником. Победа близка!..

И вдруг все рухнуло.

Петя не знал чемпионских законов. Он не стремился именно к этому эндшпилю. И он

равнодушно пожертвовал фигуру, за которую, по всем правилам, должен был драться. И

великолепно начатая партия вывернулась наизнанку.

Я до того растерялся, что проворонил ладью, и фигуры мои заметались по доске, как

кошки под дождем. Петя загнал их в угол, устроил крепкий мат и спросил:

— А это как называется? Королевский сортир?

И терпение мое лопнуло.

Это была последняя капля... После вечерней поверки мне не терпелось поговорить с

командиром. Я переминался у дверей ротной канцелярии, дожидаясь, пока оттуда все выйдут.

Майор стоял у окна. Он был умным человеком, майор Чиренко, и он сразу понял, о чем я

поведу речь.

А мне было очень неловко под взглядом его глаз — прищуренных, усталых, с красными