Читаем Ночь светла онлайн бесплатно

Peter Stamm

NACHT IST DER TAG

Copyright © 2013 by Peter Stamm

Translated from the German language: NACHT IST DER TAG

First published by: S. Fischer Verlag

Снова и снова – или явь, или сон, то пробуждение ото сна, то погружение в невесомость. Джиллиан лежит в воде, и вода светится синим светом. А собственное ее тело отливает желтизной, но стоит всплыть на поверхность, как опять растворишься во тьме. Свечение исходит от воды, теплая вода заливает ее живот, ее грудь. Маслянистая вода, она застывает и каплями стекает с кожи. Джиллиан кажется, что она в замкнутом пространстве, где не слышно ни звука, но все-таки она не одна. Она любима, и ее тоже переполняет любовь.

Время движется скачками. Заслышав шум, Джиллиан открывает глаза. Вот теперь она действительно одна. На стене ряды светящихся точек, а ведь раньше их не было. Джиллиан закрывает глаза, и шум удаляется, стихает.

А вот подле нее возникает белая фигура и, успокаивая, простирает руки, но вот она вновь исчезает. Джиллиан ощущает легкий приступ дурноты, едва ли не живительный, эта чудесная слабость снова загоняет ее назад, вглубь, в сон. Как вдруг – светает. Все тонет в ослепительной белизне. На тумбочке поднос с завтраком. Пахнет кофе, пахнут цветы. Медленно пробуждается тело, вот ноги, вот рука откидывает одеяло, вот холодок прошелся по оголившейся коже. Болей почти нет, зато есть такое чувство, словно ты собираешься и распускаешься, как будто медленно пульсируя. О, вот чья-то рука лежит рядом, но только нажмешь на кнопку, как она становится твоей собственной рукой. И вот уже что-то заставляет тебя подняться всем телом, и слышится легкий гул. Дышать почему-то очень легко, будто воздух беспрепятственно заполняет легкие и тотчас улетучивается. Палец жмет на зеленую кнопку с нарисованным колокольчиком. Время течет.

Белая женщина входит в палату, идет к кровати и, не спрашивая, подставляет ночной горшок. И снова такое чувство, будто ты растворяешься в тепле, исходящем из твоей плоти.

– Сделали?

Джиллиан выдавливает из себя нечто вроде короткого стона. И мнится ей, будто сама она занимает лишь малую часть собственного тела, а тело кажется таким огромным – пустая оболочка, наполненная странными звуками, непроизвольными движениями. Так входишь в комнату, которая только что опустела. Но издалека доносятся обрывки разговоров, смех. Джиллиан спешит вниз по лестнице, и опять она опоздала! На столе только грязная посуда, пустые тарелки. И смятые салфетки на белой скатерти, усеянной винными пятнами и крошками.

Идет дождь. Джиллиан задается вопросом, как давно она тут лежит, но не надеется получить ответ. Сил едва хватило и на сам вопрос. Она сидит в кровати, наклонившись вперед, и не помнит, как приняла это положение. Вдруг она чувствует какой-то холод, сначала точечку, но точечка увеличивается до массивных размеров, штрих за штрихом вырисовывается этот массив в пустоте, и вот уже она чувствует его целиком. Пахнет спиртом. Включено радио, Джиллиан слышит сигнал точного времени и голос, как же быстро звучит эта речь, она различает лишь отдельные слова, не составляющие общего смысла. Уполномоченный ООН, марсоход «Бигль-2», победа в полуфинале Открытого чемпионата Австралии, циклон с центром над Бискайским заливом. Местами кратковременные дожди. Мысленно она повторяет: уполномоченный ООН, марсоход, циклон… и пытается найти взаимосвязь. Ощущение холода проходит, массив исчезает из ее сознания, ночная рубашка опускается, подобно занавесу. Затаив дыхание, Джиллиан ждет, когда же занавес поднимется снова. Легонько кто-то ее подталкивает, и она, выбегая на сцену, быстро осматривается, как будто споткнулась. Обращается к публике и, глядя на рампу, делает низкий поклон. Три, четыре занавеса, и аплодисменты стихают, минуло ее быстротечное счастье. Джиллиан знает, что была нехороша, и режиссер ей скажет об этом в который уж раз. «Ты просто играешь, – скажет он. – А ролью надо жить».

– Наверное, вам лучше прилечь. Выключить радио или так оставить?

Джиллиан пытается сосредоточиться. Все зависит от ее ответа. Она хочет проснуться и встать, но не получается. Ноги не двигаются, даже не шевелятся, будто нет у нее ног. Радио замолкло, медсестра подошла к окну и задернула шторы. Джиллиан вспомнила про дождь. Циклон. Наверное, вот тут и есть взаимосвязь.

– Отдохните немного.

Отдохнуть? От чего отдохнуть? Что-то случилось. Смутные воспоминания как будто обволакивают Джиллиан, то нахлынут, то отступят. Стоит только протянуть руку, картинки исчезают и вновь поднимается голубая вода, опять эта голубая вода и пустой дом, первая ее сцена. Но и другое не уходит, другое по-прежнему здесь, другое только и ждет. Она знает: выход есть, и она этот выход найдет. Но позже.

Врач придвинул стул поближе к кровати, откинулся на спинку. В руках у него зеркальце в розовой пластмассовой рамке, маленькое, словно игрушечное. Спросил, как ее самочувствие.

– Лучше, – ответила Джиллиан. – Прихожу в себя.

Впервые ей удалось что-то вспомнить.

– Два дня, – ответил он на ее вопрос о том, давно ли она здесь находится. Хоть бы и месяц, хоть бы и год – она бы не удивилась. – Нам пришлось дать вам сильное обезболивающее.

– Здорово мы покатались. – Джиллиан попробовала пошутить и рассмеяться.

Она подняла было руку, однако врач перехватил ее быстрым, но мягким движением:

– Нет, вам нельзя прикасаться к этому месту.

И принялся описывать ее лицо, будто это посторонний предмет. Дал очень толковую и подробную его характеристику, но только Джиллиан не совсем поняла, к чему весь этот рассказ. А врач уже перешел к описанию методик и операций, которые необходимо в данном случае провести.

– Через полгода почти ничего не будет видно.

– Ничего – это в каком смысле?

– Ухо нам легко удастся реплантировать, а вот нос весь состоит из мелких сосудов. Нос придется изготовить для вас заново. Пока смотрится не очень-то красиво, – продолжил врач, – но все же, мне кажется, будет лучше, если вы на себя взглянете.

Джиллиан быстро закрыла и тут же вновь открыла глаза, протянула руку. Врач дал ей зеркальце. Она покрутила зеркальце в руках, как оружие, с которым не умеет обращаться. Обвела взглядом окно, множество цветочных букетов в комнате, дверь и лицо врача. Тот улыбнулся и задал какой-то вопрос, но она не вслушивалась, все вертела зеркальце в руках, будто пытаясь найти на его поверхности безопасный уголок, и, наконец, отложила:

– Скажите, это полный ужас?

Врач кивнул и еще раз напомнил про полгода.

– Кто вас не знает, тот почти ничего не заметит.

– А тот, кто знает?

– Мы сделаем все возможное, чтобы добиться сходства, ведь уж чего-чего, а фотографий ваших хватает. Вы будете удивлены, – заверил он. – Пластическая хирургия продвинулась далеко вперед.

– Как же я чувствую запах кофе, если у меня нет носа?

– Обонятельные клетки сохранились, – пояснил врач, указав на собственную переносицу, и встал. – Оставить вам зеркало?

Сначала она отказалась, потом согласилась.

Только врач вышел, как Джиллиан быстрым движением подняла зеркало и поднесла близко к лицу, словно хотела за ним спрятаться.

Никак не могла вспомнить, когда же ей сообщили. Может, и не сообщали вовсе, может, она просто сама знала. Или только догадывалась, что Маттиас мертв. Тишина, только слышно, как ветер шумит в деревьях, да капли воды, да прерывистое похрустывание, словно понемногу распрямляется погнутый металл. Свет включался и выключался, оранжевый свет. Джиллиан не чувствовала боли, заметила только, что лицо у нее мокрое. И во рту металлический привкус крови. Голову повернуть никак не удавалось, но краем глаза она увидела Маттиаса, тот склонился на руль, будто заснул от усталости. Он не шевелился, он появлялся, исчезал, снова появлялся, снова исчезал. Лицо его казалось темным даже на свету… и багровым, как у алкоголика. Вот бы выключить ей эту мигалку, вот бы хорошо стало, а она смогла бы наконец поспать. Но пока даже пошевелиться не удавалось. А потом медленно подступила боль – грудь, ноги, лицо. Казалось, прежде она своего лица никогда не чувствовала, а теперь его свело болью, как рука сжимается в кулак. Маттиас мертв. Куда же ей девать все его вещи? Как встретиться с его семьей, с друзьями? Вспомнила продукты в холодильнике, как они там потихоньку портятся, и цветы в горшках, как они засыхают. И вдруг твердо поверила, что Маттиас не умер. Подумала, что такого быть не может, и эта мысль принесла облегчение, она едва не рассмеялась. Такого попросту не может быть.

Джиллиан проснулась, у кровати стоит отец, рядом с ним врач. Тихонько переговариваются. Джиллиан не стала вслушиваться. Закрыла глаза, снова увидела свое лицо и провал в самой его середине, и сквозь этот провал она глядит внутрь себя. Попыталась поднять руки, чтобы спрятаться, защититься. Одеяло давило на грудь, она едва могла пошевелить пальцем. Вдруг стало тяжело дышать. Открыла глаза. Двое мужчин так и стоят рядом. Теперь они молча смотрят на нее, смотрят вниз, смотрят внутрь. Джиллиан не удалось отвести этот их взгляд, остановить, предотвратить. Она закрыла глаза и помчалась прочь, скрылась от этого взгляда в укромном уголке. Пустая игра, вечная карусель, нескончаемые куплеты детской песенки. И тут она услышала свое имя – врач его произнес. Посмотрела вверх и встретилась глазами с отцом. Отец отвернулся.

– Как вы себя чувствуете?

Она не ответила. Нельзя себя выдавать. Раз уж спряталась, так не шевелись, и тогда им тебя не найти. Часами она могла выжидать в своем убежище – в платяном шкафу или за диваном, а то и на чердаке, – пока вдруг не поймет, что никто ее не искал. Тогда она прокрадывалась назад, показывалась почти в открытую, но получалось так, что она из-за долгих пряток будто становилась невидимкой. Родители смотрели сквозь нее. Какое облегчение, когда простоишь добрую четверть часа в кухонном дверном проеме, а мать наконец велит накрывать на стол, словно ничего не произошло. Джиллиан услышала, как дверь открылась, и увидела, как отец вышел из палаты. А врач следом за ним.

Сломалась, сломалась! Джиллиан помнила то отчаяние, с каким она прижимала одну часть лица к другой, словно они возьмут да и срастутся. И не могла вспомнить, как она вообще оказалась в этой искореженной машине. Помнила только невесомость. Как вдруг осознала, что время движется в одном направлении и его нельзя повернуть вспять. Первое ее воспоминание – вот это чувство: невозможно пошевелиться – и сила, и тяжесть ее оставили. Казалось, сознание уже покинуло тело, и тело, воспарив ввысь, со страшной скоростью носится в пространстве, ударяется и отскакивает, и опять мчится в нелепых своих метаниях.

Джиллиан всегда знала, что она в опасности, что однажды придется ей заплатить за все. Вот теперь и заплатила. Врач спросил, помнит ли она хоть что-то, но она лишь тихо покачала головой. Не в знак отрицания, нет, она просто попыталась отыскать свои воспоминания на белых стенах. Однако увиденные картины ничего общего с нею самой не имели. Работа, родители, Маттиас – все это из другой жизни.

– Все это есть, только меня нет, – вымолвила она.

Выверенные движения медсестры, ее напряженная улыбка.

– Скажите, если будет больно.

Боль состояла из коротких вспышек в непосредственной близости от ее лица, фейерверк уколов, которые Джиллиан к себе никак не относила. Тело на них реагировало, вздрагивало или рефлекторно пыталось не поддаваться. Сестра извинилась, в голосе ее слышалось нетерпение. Джиллиан не собиралась извиняться за свое тело, оно всего лишь досталось ей по наследству. Она здесь третья сторона, она только что здесь поселилась. Придет кто – откроет дверь и впустит. И наблюдает за посетителем, пытается прочесть в его взгляде, каким он находит этот дом. Радовалась, если он выражает восхищение. Да, здесь хорошо, не правда ли? Но и сделать предстоит еще немало. И смеется. Сестра объясняла ей свои действия, но Джиллиан не слушала. Она пыталась соотнести боль со своим лицом, создать единую картину, но ей не удавалось. Картина неполная, пропорции смещены.

– Сейчас заканчиваем, – сообщила медсестра. – Вот так, все хорошо получилось.