Читаем Ночь без любви онлайн бесплатно

Днепропетровск, осень 1964 года, городское литобъединение. Как-то под вечер забрел сюда молодой человек в сером берете, с недоверчивым и как бы отстраненным взглядом. В перерыве познакомились, разговорились. Оказалось, что у нас много общего. Оба выпускники горного института, хотя я геолог, он маркшейдер, я — после Севера, он после Донбасса, одногодки. Оба больны литературой, прозой, оба честолюбивы, но это потом проявится. Годы спустя он уедет покорять Москву — и покорит, а я уеду покорять Сибирь и буду ею покорен.

Литературное отрочество тридцатилетних — это пробы пера и блестящие находки, сомнения и спокойная уверенность, что мир тебя еще узнает, сиюминутные планы и замыслы, на воплощение которых уйдут десятилетия, и бесконечные споры о тайнах творчества.

Не было у нас за плечами ни литинститута, ни писательских курсов, ремеслом приходилось овладевать наощупь, методом проб и ошибок. Ночные разговоры были для нас и семинарами, и совещаниями, и курсами по повышению.

Вспоминается такой курьезный случай. Как-то за бутылкой гамзы придумали афоризм, настолько гениальный по глубине и смелости, что сами были потрясены. И началось выяснение по-джентльменски: «Запиши, это ты придумал». «Нет, ты». Но не записали. А проспавшись, забыли начисто и до сих пор не можем вспомнить. Жаль, не удалось пополнить человеческий свод «крылатых мыслей». Зато многое другое запомнилось с тех счастливых времен, и я нахожу в его книгах отголоски тех наших бдений.

А время тогда было такое… Хрущевская «оттепель» кончилась, стало подмораживать, но уже пришли к нам повести Аксенова и Гладилина, редкая вечеринка обходилась без песен Окуджавы, а «самый читающий в мире народ» получил с тридцатилетним опозданием первые издания на русском Хемингуэя и Ремарка.

Уже в ранней прозе Пронина промелькнет исповедальная интонация и ярким блеском вспыхнет афоризм под стать ремарковскому, но его, кровный и превосходный диалог.

Значительно позже, когда окрепнет и заострится перо, можно говорить о собственном, пронинском стиле, с «лица необщим выраженьем». Появляется роман «Кандибобер», а следом другой роман, где с полной силон проявятся талант его и мастерство «Падай, ты убит!».

В те годы зачитывались мы романом Дольд-Михайлика «И один в поле воин» — о советском разведчике, литературном предшественнике киношного Штирлица. Мечталось и нам сочинить подобное. Бес популярности искушал, и даже предпринимались определенные попытки. Пронин сочинил небольшую повесть о разоблачении бывшего полицая. Напечатать повесть так и не удалось, но первая неудача не обескуражила и кое-чему научила.

Мы оба в эту пору перешли уже на литературную работу. Он в молодежную газету, я — местное издательство. Мне довелось быть редактором его первой книжки «Слепой дождь» о молодых строителях металлургического комбината, вчерашних школьниках. Ни денег, ни славы автору она не принесла.

Пришлось серьезно задуматься о будущем. Надо делать имя в литературе, надо накапливать впечатления, надо зарабатывать на жизнь. И он уезжает на Сахалин, несколько лет работает разъездным корреспондентом областной газеты.

Так как Днепропетровск был глухой литературной провинцией, что особенно ощущалось после дальних странствий, то мы вскоре распрощались с родным городом. Я «эмигрировал» в Россию, в Сибирь. Он с невероятными трудностями обменял свою хрущевку на Подмосковье.

В Москве он целиком ушел в профессиональную журналистику. Ремеслом этим он овладел в достаточной степени. «Талантливо», «неталантливо» — это не мерки для литератора, добывающего пером хлеб насущный. У него другие, более вещественные критерии — «профессионально», «непрофессионально». Два года репортерства на Сахалине и Курилах дали достаточный запас жизненных впечатлений, а работа в журнале «Человек и закон», в «Огоньке» ежедневно подкидывала криминальные сюжеты.

Путевые заметки и газетные очерки становятся рассказами, повестями, первым романом. Одна за другой выходят книги: «Тайфун», «Будет что вспомнить», «Особые условия» и много публикаций в периодике.

В потоках производственной серятины и детективного чтива его книги выгодно отличаются художественностью, его проза отмечена метафоричностью и утонченным психологизмом. С любознательностью естество испытателя он бесстрашно вскрывает душевные язвы, доискиваясь до первопричин решения, поступка, преступления. Занятные экземпляры попадаются подонки с человеческим лицом, злодеи поневоле. Но все они живые люди, мы часто встречаем их в жизни, здороваемся за руку…

Крепкая профессиональная проза, именитый писатель, лауреат литературных конкурсов… Книги его не только не залеживаются на прилавках, но и котируются на черном рынке.

Скучно следовать одним и тем же канонам; Пронина влекут к себе запредельные высоты великих мастеров — Гоголя, Булгакова, Маркеса, и он дает себе новую творческую установку: законы жанра существуют для того, чтобы их нарушать. В настоящем сборнике совершенно «чистым» детективом можно назвать лишь повесть в новеллах «Голоса вещей». Журналист Ксенофонтов, некий вариант мисс Марпл достопочтимой Агаты Кристи, путем логических умозаключений помогает отважному, но не более, следователю Зайцеву раскрыть несколько преступлений. Вещь написана легко, изящно, с той раскрепощенностью пера, какое свойственно мастерам психологического детектива.

Технику написания детектива он освоил в совершенстве, настолько, что и самому неловко использовать одни и те же устоявшиеся приемы.

В последних двух романах «Кандибобер» и «Падай, ты убит!» проза приобретает объемность, многомерность, звучат пронзительные, ностальгические нотки.

Предвидения его не только конкретны, но и сродни пророчеству.

Мы с ним давно не виделись. Редкие письма, редкие звонки, порознь празднуем свои успехи и праздники, порознь переживая неудачи. Но книги свои он присылает мне регулярно. Последний роман читал неторопливо, смакуя, с сожалением поглядывая на убывающие страницы.

Давай, пиши, старый мой дружище Виктор Алексеевич Пронин, мастер прозы. Читатели ждут!

Евгений Городецкий

День начинался в полном смысле слова мерзко. Соседняя котельная, то ли от избытка тепла и пара, то ли от недостатка слесарей, начала спозаранку продувать трубы и так окуталась паром, «по совсем исчезла из виду. А гул при этом стоял такой, будто где-то рядом набирала высоту эскадрилья реактивных самолетов. Гул продолжался десять минут, пятнадцать спать было невозможно, и Демин, почувствовав, что уже сам начинает вибрировать в такт гулу, поднялся. Он босиком прошлепал но линолеуму в соседнюю комнату, включил свет и направился к окну, чтобы взглянуть на термометр. Красный столбик заканчивался где-то возле пуля. Жестяной карниз был покрыт мокрым снегом, тяжелые хлопья сползали по стеклу, внизу на асфальте четко отпечатывались редкие следы первых прохожих. Снег, видно, пошел недавно, и был он медленным, влажным, каким-то обреченным, будто знал, что до следующего утра ему никак не продержаться.

Демин открыл форточку, зябко поежился, охваченный холодным, сырым воздухом. Котельная все еще гудела, и Демин смотрел на клубы пара без ненависти или недовольства. Только страдание можно было увидеть на его лице.

— Нет, это никогда не кончится, — беспомощно пробормотал он, отправляясь в ванную бриться.

— Пельмени в холодильнике, — не открывая глаз, сонно сказала жена.

— Ха! В холодильнике… Не в гардеробе же…

— И посади Анку на горшок. А то будет горе и беда.

— Посажу, не привыкать сажать-то…

Нет, день все-таки начался по-дурацки. Усаживая дочку на горшок, Демин забыл снять с нее штанишки, а когда спохватился, было уже поздно. Сделав нехитрые свои дела, она спала прямо на горшке, и Демин опять уложил ее в кроватку. А потом он вставил в станочек новое лезвие и, конечно, порезался, обжегся бульоном, когда ел пельмени, и, спускаясь по лестнице, водил языком по нёбу, пытаясь оторвать обожженную кожицу.

На улице Демин облегченно вздохнул — котельная наконец-то угомонилась, и наступила такая тишина, что он услышал шлепанье капель с крыши дома, гул электрички в двух километрах и даже собственное дыхание. До станции решил идти пешком, но не успел сделать и нескольких шагов, как грохочущий, еще издали ставший ненавистным грузовик обдал его грязным снежным месивом. Демин даже не чертыхнулся. Он успокоился.

— Все понятно, — пробормотал он вслух. — Намек понял. Что-то будет… Благодарю за предупреждение.

Шагая к станции, он думал о том, как сядет в вагон электрички у окна и будет смотреть на медленно светлеющее небо, на грузные от мокрого снега ели, на черные контуры редких изб с тускло светящимися маленькими окнами, замечать, как по мере приближения к Москве огней становится все больше и все они сливаются в зарево.

На перроне ему повезло — двери вагона распахнулись прямо перед ним. Демин быстро вошел и сел на свободное место у окна. Даже здесь, в несущемся поезде, чувствовался запах тающего снега, мокрой коры деревьев и многих других неуловимых вещей, которые твердо обещали — скоро тепло. Из полумрака вагона были видны поля, перелески, дороги с ожидающими машинами на переездах, а потом, когда электричка въехала в Москву, Демин с грустью рассматривал мокнущих на платформах людей, светлые окна в просыпающихся домах, тусклые отражения фар на дорогах, железнодорожных платформах, автобусных станциях.

Подходя к управлению, он сразу понял, что пришел первым — окна маленьких кабинетиков следователей были еще темные. Светилось лишь окно начальника следственного отдела.

— Чего это он? — вслух спросил себя Демин. — Тоже котельная разбудила? — Он усмехнулся, но возникшая настороженность не прошла. Открывая тяжелую дверь, он остро ощутил и холод мокрой металлической ручки, и то, что она висела на проржавевших шурупах, увидел, что лампочка на площадке явно мала, перила разболтаны, хотя поправить — минутное, копеечное дело.

— Привет! — буркнул Демин, проходя мимо дежурного — тот за большим витринным стеклом неслышно разговаривал с кем-то по телефону.

— Погоди! — крикнул дежурный. — Срочно к начальнику следственного отдела.

— На кой?

— Не будешь так рано на работу приходить!

— Раздеться-то я могу?

— Ни к чему, наверно!

— Даже так… — Демин озабоченно ссутулился и, сунув руки в карманы намокшего плаща, медленно зашагал по длинному узкому коридору, с сожалением прошел мимо своего кабинета, искоса глянув на номерок, приколоченный к двери. Нулевой день, подумал он, это точно. Где-то он читал, что у каждого через какое-то время наступает этот самый нулевой день — человек вроде впадает в заторможенное состояние, повсюду опаздывает, везде ему не везет, и все у него невпопад. Писали, что в какой-то японской компании даже высчитали нулевые дни всех служащих и вручают им в эти дни любезные предупреждения так, мол, и так, дорогой, сегодня будь осторожен, чтобы не попасть под машину, не поссориться с друзьями, не разругаться с женой. Точно, у меня сегодня нулевой день, удовлетворенно подумал Демин и решительно постучал в кабинет Рожнова.

— Давай входи, кто там есть? — начальник был лыс, толстоват и добродушен. — Ну, Демин, никак не думал, что ты сегодня первым придешь!

— Нулевой день, Иван Константинович. — Демин вздохнул и, не раздеваясь, сел к теплой батарее.

— Глупости. — Рожнов широко махнул крупной, мясистой ладонью. — Какой, к черту, нулевой день! Работа есть работа. И дух наш молод, а?

— Молод, — уныло согласился Демин и вытер ладонью мокрое от растаявшего снега лицо. — Что там случилось-то?

— А! — небрежно обронил Рожнов. — Простая формальность. Девушка из окна вывалилась. «Скорая» увезла. По дороге скончалась.

— Девушка?

— Ну не «скорая» же! Вот адрес… Звали ее Наташа Селиванова.

— Тоже, видно, нулевой день… Как же она вывалилась-то? На улице не лето… Да и время не такое, чтоб комнату проветривать…

— Участковый был на месте происшествия через несколько минут. В квартире, где она жила, еще ничего не знали. Квартира коммунальная. Три хозяина. Ее комната была заперта.

— Изнутри?

— Да. Изнутри. Подняли остальных жильцов, привлекли в качестве понятых, взломали дверь… Окно распахнуто, в комнате холод, на подоконнике снег и все такое прочее.

— И больше никого в комнате?

— А кого бы ты еще хотел там найти?

— Мало ли, — неопределенно ответил Демин. — Какой этаж?

— Пятый. Но дом старый. Комнаты по три с половиной метра в высоту… Так что пятого этажа оказалось вполне достаточно. Скорее всего дурная болезнь, — уверенно заявил Рожнов.

— Болезни все дурные. — Демин поднялся, поправил беретку. — А как с машиной?

— Машина во дворе. Криминалист и оперативники уже ждут. Наверно, спорят, кто подойдет. На тебя никто не поставит. — Рожнов довольно засмеялся.

— А медэксперт?

— На кой он тебе? Ведь девушки там уже нет. Но ты не беспокойся, заключение будет. И потом, Валя, девяносто процентов за то, что она все-таки сама выбросилась.

Демин знал, что преувеличенная уверенность Рожнова не более как игра. Если его предположение подтвердится, он долго будет хвастать этим, а если все окажется совершенно не так тоже неплохо, потому что будет выполнено задание. Заранее выдвигая версию, Рожнов как бы предлагал поспорить с ним.

— Если заподозришь что-нибудь неладное, немедленно возбуждай уголовное дело, понял? Сегодня же! И не тяни, понял?

— Как не понять…

Мокрый снег шел сильнее, когда Демин вышел из управления, и он невольно замешкался под бетонным козырьком, не решаясь выйти сразу. У самого крыльца виднелись следы недавно проехавшей машины. Шагая по ним, Демин обогнул угол здания и безошибочно вышел к «Волге». Ветровое стекло было залеплено снегом, но водитель не включал «дворники», чтобы не нарушить уют маленького, отгороженного от внешнего мира уголка. Радио в машине было включено — по «Маяку» передавали погодные новости — о жаре в Средней Азии, дождях в Прибалтике, похолодании в Якутии, оттепели в Москве…

— Привет, — охотно ответил криминалист — длинный парень, который никак не мог усвоить законы субординации и одинаково радушно приветствовал и дежурного старшину, и начальника управления. — А мы-то думаем — кого сейчас принесет, — продолжал криминалист. — Про тебя, Валька, никто не сказал, даже не подумали… Не могли допустить, что ты так оплошаешь.

— Нулевой день, ребята, ничего не поделаешь… Вот адрес. — Демин показал водителю бумажку. — Улица Северная… Знаешь?

Водитель мельком взглянул на адрес, молча кивнул и включил мотор. Машина медленно выбралась со двора и резко рванулась вперед, набирая скорость.