Читаем Ночь онлайн бесплатно

Когда ты открываешь глаза и видишь свет, то понимаешь, что ещё жива. Если, открыв глаза, находишь только темноту, тебе кажется, что ты мертва.

Именно это я и увидела, разомкнув веки — полную темноту. Несколько секунд я лежала просто так. Потом осторожно моргнула, чтобы развеять странную причуду. Но темнота никуда не ушла, и она была чернее всего, что я видела в жизни.

Я приподнялась на локтях и услышала, как скрипнули кроватные пружины. Знакомый с детства звук. Значит, я дома, на своей постели. Это меня успокоило. Всё в порядке, беспокоиться не о чём. Стоит только щелкнуть выключателем торшера, и мгла рассеется.

Я протянула руку и нащупала проводок торшера, нашла на нём круглую кнопку. Зажмурилась, чтобы защитить глаза, и надавила на кнопку пальцем. Ничего не произошло. Я нажала ещё раз. Лампа не зажглась.

Я присела на кровати и опустила ступни на пол. Холод линолеума заставил меня поёжиться. Если бывают на свете отвратительные, но вместе с тем вполне обыденные вещи, то встать голыми пятками на прохладный пол — одна из таких.

На мне была лёгкая ночная рубашка; стало быть, я легла спать как обычно. Я мимоходом прокрутила в голове последние воспоминания: вечернюю мойку посуды, решение кроссворда в газете и юмористические телепередачи. Да, именно так. Я помнила, как пожелала родителям спокойной ночи и пошла в свою комнату. И, засыпая, засунула руки под подушку. Я делала это всегда.

Значит, ночь.

Я не поверила. На дворе стояло лето. Оно уже завершало отпущенный ему срок, но пока ночи были светлыми, окрашенными в голубой цвет лагуны. А эта темнота — она напоминала глубокий омут. Даже сейчас, когда я находилась в своей спальне, в окружении привычных вещей, мне казалось, что я одна в каком-то заброшенном местечке, зловонном и сыром. А как иначе, если ты ничего не видишь — совсем ничего?

Вслепую я побрела вперёд, выставив ладони перед собой, и дошла до двери спальни. Слева на стене был выключатель. Я без раздумий хлопнула по ней ладонью. Свет не зажёгся. Я почувствовала неприятное покалывание в пятках.

Комната родителей располагалась прямо напротив моей. В детстве это меня раздражало, но теперь я была этому рада. Два шага поперёк коридора, и я уже нервно сжимала золочёную дверную ручку. Но, прежде чем войти в спальню, я закусила губу от одной крайне неприятной мысли.

А что, если вокруг не темнота вовсе? Я же ничего не вижу. Вдруг что-то случилось с моими глазами?

— Мама? — позвала я. — Папа? Вы здесь?

Темнота… тишина. Я повторила вопрос, громче и с нотками истерики. Ответа не было, и это подразумевало только одно: родителей в спальне нет. Не желая в это поверить, я зашла в комнату и собственноручно пощупала двуспальную кровать. Обе постели были разложены, простыни помяты, подушки прижаты к изголовью. Ни мамы, ни папы на кровати я не нашла. Ткань была холодной.

Круто развернувшись, я хотела выскочить в коридор, но, не рассчитав направления, стукнулась лбом о косяк и завыла от боли. Крови, слава Богу, не было, но я всё равно пару раз всхлипнула. Прикрывая быстро набухающую шишку ладонью, я вырвалась в коридор и пошла в сторону гостиной. Сердце колотилось в груди бешеными рывками, доходя в своих толчках до горла. Велико было желание лететь пулей, но я себе не позволила. И не только из-за нежелания заработать очередную шишку. Я хотела успокоиться, не дать себя напугать. Возможно, это какой-то сон или игра разума. Или розыгрыш. Да мало ли что.

— Мама? — снова позвала я в гостиной. — Папа!

Их не было.

Я вспомнила, что в кухонном шкафу под раковиной у нас валялся электрический фонарь. Он мог бы сейчас мне пригодиться. Передвигаясь мышиными шагами, я взяла курс на кухню, сдерживая дыхание. Но с каждым шагом удары сердца набирали силу. Назревала паника.

В кухне мне пришлось порядком понатыкаться на столы и шкафы, прежде чем я нашла раковину. Первым делом повернула кран, чтобы убедиться: вода течёт. Струя была какой-то немощной и вялой, но я приободрилась. Света нет, пусть хоть водопровод работает.

Открыв шкаф, я стала рыться в наполняющем его барахле. Бесчисленные плоскогубцы, валики, тёрки. Среди них затерялся большой чёрный фонарь — не тот, что выдаёт слабую жёлтую ниточку света, а настоящая мини-станция, прорезывающая темноту молочным белым конусом. Отец жаловался, что фонарь слишком быстро съедает заряд батарей. С надеждой, что батареи уже вставлены в металлический корпус, я щелкнула переключателем. Фонарь вспыхнул, как факел, нарисовав на потолке белый круг с концентрическими кругами полутеней. Значит, по крайней мере, я не ослепла. Я улыбнулась своей победе.

Но улыбка недолго держалась на моих устах. Я обвела лучом всю кухню, каждый уголок тесной комнаты. Всё осталось таким, как было раньше — ряды тарелок на подставках, над ними сковорода на гвозде. Холодильник, стол, плита — все было на месте, даже мусорное ведро с апельсиновыми корками на верхушке. Я вспомнила, как мама перед сном раздавала нам с отцом апельсиновые дольки. Было вкусно — я люблю фрукты…

Я вышла из кухни, держа фонарь перед собой, как пистолет. Яркий свет делал вещи чёрно-белыми, убивая краски. Я осмотрела гостиную и увидела, что пульт от телевизора лежит на диване. Это я оставила его там, когда пошла спать.

— Мама? — ещё раз окликнула я, потирая ушибленный лоб.

Не получив ответа, я перешла к спальням. Сначала заглянула к родителям, чтобы окончательно убедиться, что их нет. Шлёпанцы матери лежали под кроватью, зелёные и ворсистые. Её очки были на тумбочке у кровати. Электрический луч собирался на стёклах зелёным бликом. Но тапочек отца я не заприметила.

Я зашла в свою комнату. Первое, что бросилось в глаза — постеры. Целая плеяда постеров на стенах. Это увлечение обычно проходит с выходом из подростковой поры, но ко мне это не относилось. Даже в двадцать лет я продолжала лепить фотографии известных людей (а иногда и не очень известных) на обои, вызывая этим нарекания родителей. В белом освещении лица на плакатах выглядели довольно жутко, поэтому я поспешила направить луч подальше от них, на чёрное окно. Как оказалось, зря. Из глубин бездонного стекла на меня тоже направили водопад света, и я увидела там девушку, которая делала то же, что и я. У неё было размытое белое лицо. Одежда — ночная сорочка с синими лепестками цветков. Мне показалось, что девушка дрожит от страха вместе с покачиваниями резких теней на стенах.

Мне стало страшно. Я проснулась посреди ночи, вокруг темнота, электричества нет, и мама с папой куда-то делись. Было из-за чего приходить в дрожь.

Я сделала очередную оплошность — выключила фонарь, не желая смотреть на своего двойника и неживые лица на постерах. Темнота вернулась — после света ещё более густая и угнетающая. И тут я заметила нечто, из-за чего у меня ёкнуло сердце.

За окном было темно. Ни одного огонька. Ни в домах, ни на уличных фонарях. Никаких машин на улицах. Словно дом стоит не в городе, а посреди леса. Район, конечно, у нас был не самый престижный, но всё-таки в любое время суток улица бывала освещена. Порой панорама огней раздражала меня; тогда я засыпала, отгородившись от света толстыми бархатными шторами.

«Что же это такое?» — ошеломлённо подумала я, подбираясь к окну. Надеялась увидеть там, снаружи, хотя бы малую искорку, но надежды так и остались надеждами.

На улицах лежала мгла. Наш дом словно парил в просторах далёкого космоса. Я взглянула на небо и не нашла ни одной звезды. Дома, фонари, машины, луна, звёзды — все словно сговорились и устроили надо мной (или над всем городом) не очень смешной розыгрыш.

«Облака, — зацепилась я за единственное разумное объяснение. — Звёзд нет, потому что облачно».

Но в памяти сразу воскресло воспоминание — как я в последний раз посмотрела в окно, прежде чем лечь спать. Небо имело сливовый цвет наверху и ярко-алый — у горизонта, где садилось солнце. До самого края небосвода не было ни облачка. Я ещё порадовалась, что завтрашний день будет, судя по всему, из числа последних по-настоящему летних дней, и я смогу пройтись по городу, напоследок вдыхая аромат лучшего времени года.

Я крепко зажмурилась и провела языком по нёбу. Из-за того, что во рту пересохло, прикосновение языка было шершавым и неприятным. Палец почти непроизвольно нажал на переключатель фонаря. Открыв глаза, я вновь увидела чёрное стекло в жёлтом сиянии, словно закрашенное краской, и колеблющийся образ напуганной девушки за его гранью. Можно было протянуть руку и убедиться, что стекло настоящее, а не плод воображения.

Мне стало неуютно, что я в одной ночной рубашке. Я отвернулась от окна и выхватила лучом стопку одежды на круглом стуле. Положив фонарь на кровать, я начала одеваться — наспех, как во время бомбёжки. Всеми жилами я рвалась наружу из пустой квартиры. Была безумная вера, что окно всё же обманывает меня, и, когда я переступлю порог дома, то увижу красноватые яблоки фонарных ламп и змею автомобильного потока, издающую мерный гул. Мои зубы застучали, когда я натягивала на себя джинсы и серую домашнюю блузку. В свете фонаря серый цвет становился чёрным.

Схватив фонарь, я выпорхнула из спальни и прошла в прихожую. Плащ мамы был на вешалке, но пальто отца отсутствовало. Рядом примостились мои бордовые туфли на низких каблуках и кроссовки. Я без раздумий выбрала туфли — просто привыкла в них ходить летом.

Этажей в нашем доме было шесть; считалось, что чем выше ты живёшь, тем престижнее жилище. Полагаю, уже тот факт, что наша квартира располагается на втором этаже, красноречиво говорит о финансовом состоянии нашей семьи.

На лестничную площадку вёл длинный и узкий коридор с рядами дверей по обе стороны. Даже днём мне не доставляло удовольствий путешествие по недрам этой «горловины» — что уж говорить о теперешней прогулке, когда тьма была непроглядной. Я нервно озиралась. Когда справа блеснула дверь с числом 204, мне захотелось постучаться. Мистер Ланте из 204-й был единственным нашим соседом, которого я знала более-менее тесно. Свело нас общее увлечение — книги. Старик был библиофилом старой закалки. В моём лице он нашёл верного последователя. Я провела много замечательных часов в его читальной комнате, которая могла дать фору любой библиотеке редких изданий. В общем, у меня мелькнула мысль попробовать достучаться до мистера Ланте, но я пошла дальше. Возможно, я подсознательно знала, что он там больше не живёт и я потрачу время впустую. Или была слишком напугана: желание вырваться из плена обступающих стен затмило остальные порывы.

Я побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Всего один пролёт. Много времени это не заняло. Внизу, у выхода, я заметила ещё кое-что: дверцы почтовых ящиков были распахнуты настежь. В самих ящиках ничего не было, но они все были открыты. Задержав на них взгляд, я вышла.

Фонарь был действительно мощным, но до сих пор его возможности ограничивались преградами стен. Когда я вышла на крыльцо, белый конус развернулся в полную силу, разом увеличив свою протяжённость раз в пять-шесть. Но дальше даже он меркнул, помаленьку рассеиваясь в неприступной мгле. Я затравленно огляделась. Единственная мысль была: «Окно не врало».

За пределами дома была ночь. Не летняя и не осенняя — просто ночь. Другого слова не подобрать.

Одно хорошее обстоятельство всё-таки было в том, что я узрела, покинув дом: мгла была не абсолютной. Хотя в окне мир казался сплошным чёрным монолитом, на улице я могла различить смутные очертания близко расположенных предметов. Перила ступенек, например, или низенькие смешные деревья, которые росли под окнами первого этажа.

Я направила свет под ноги и осторожно спустилась по лестнице. Когда каблуки застучали по асфальту, я начала водить фонарём попеременно влево и вправо, находя знакомые предметы: палисадник, выкрашенный в бело-зелёный цвет (красили всем домом прошлой весной, мне тоже достался небольшой участок), клумбы, беседку. Было ветрено; через минуту я начала нещадно продрогать в тонкой блузке.

Наконец, я остановила луч на стене дома, где была надпись-граффити: «1977». На днях её наверняка закрасили бы поверх цветом фона, но вот уже неделю надпись радовала глаз, когда я возвращалась домой. Мне она нравилась. Я раздумывала о том, что могло означать это число минувших лет: год рождения, или же год свадьбы, или ещё какое-то знаменательное событие для писавшего? Но теперь от вида граффити мне стало страшно. Это было действительно жутко — видеть привычные, ставшие частью рутинной жизни вещи, когда вокруг всё летит в тартарары. Я поняла, что я одна. В этом доме. На этой улице. А может, даже в городе… в мире. На макушке зашевелились корни волос.

— Кто-нибудь! — закричала я. Голос вышел тихим и несмелым. Безмолвие отозвалось эхом, которое быстро угасло.

— Люди, отзовитесь!

Скоро я уже истошно вопила, срывая голос, и никто не откликался. Тогда я побежала. Обогнула дом и выбежала на улицу, мощёную разноцветными камнями. Луч фонаря скакал перед глазами — прыг-скок, прыг-скок. Я бежала без цели, подхлёстываясь собственной паникой, и кричала, кричала…

— Кто здесь? Мама! Папа!

Топот ног совпадал с ритмом сердца. Небо было пустотой, дома — эфемерными силуэтами, водопроводные трубы над улицей — расплывчатыми готическими арками. Я пробежала два квартала и не встретила никого. Не услышала ничего, кроме собственного визга. Эхо звучало громче в тесном пространстве улицы, отражаясь от домов. В какой-то момент я осознала, что рыдаю между выкриками, но на бегу слёзы быстро высыхали.

Наша улица примыкала к другой, более широкой. Пока я добиралась до перекрёстка, машин на проезжей части не было, а тут под неработающим светофором я в первый раз увидела это жуткое зрелище: два автомобиля стояли, вплотную примыкая друг к другу. Водители, должно быть, ждали, когда красный цвет сменится на зелёный, когда что-то случилось. Стёкла окон высокого синего джипа были затонированы, в них я видела только блеск собственного фонаря. Вторая машина была куда как скромнее — «додж» цвета металла (или мёрзлых облаков). Луч осветил пустой салон и обитые бархатом сиденья.

Я остановилась, переводя дух. Лёгкие сжались в комок, чтобы тут же расправиться и болезненно врезаться в диафрагму. Прижав руку к груди, я смотрела на покинутые автомобили. Эти мерзкие ухмылки на передних бамперах всегда бесили меня, но я и не полагала, что они могут выглядеть настолько зловеще. Как хищные звери. Я отвела луч в сторону, но там тоже увидела скопление застывших машин. Был даже фургон с нарисованным на боку жёлтым лимоном. Поток не двигался и не шумел, будто кто-то снял мгновенный кадр улицы.