Читаем „Ницшеанцы“ о воспитании онлайн бесплатно

В нашу эпоху — „переоценки всех ценностей“, — как выражается Ницше, — нет ничего удивительного, что скоро подвергнут сомнению и факт возможности воспитывать людей, — что признавалось в течение тысячелетий. Возможности такого сомнения и посвящена весьма остроумная статья Паланта в одном из последних номеров „Revue Philosophique“, под заглавием: „Эдукационизм — педагогический идол“. Ознакомление с этой статьей и ее критический анализ будут, как надобно думать, не лишними и для наших читателей, интересующихся вопросами воспитания вообще и „ницшеанством“ — в частности.

Прежде всего остановимся на вопросе: что понимает автор под словом „эдукационизм“ (education)?

„Этим словом, — говорит он,  — я называю ту теорию, в силу которой верят в непреложную способность и безграничное могущество эдукации — воспитания“.

Необходимо, — продолжает он, — различать два вида такой эдукации: один из них состоит в постоянном, непроизвольном, бессознательном и как бы механическом давлении окружающей общественной среды на каждого человека. Это давление производится влиянием окружающих нравов, обычаев, предрассудков, примеров и т. п. Совокупность всех этих влияний образует для индивидуального сознания некоторого рода моральную атмосферу, его пропитывающую без его ведома, нечто в роде бессознательность скрытого внушения, производимого без всякого предвзятого намерения или теории со стороны как тех, которые оказывают это воздействие, так и тех, которые его испытывают.

Рядом с этим роковым давлением, производимым общественным сознанием на сознание индивидуальное, может существовать другое влияние, не только различающееся от первого, но иногда совершенно ему противоположное. Это влияние, называемое обыкновенно воспитанием, есть действие, совершаемое в силу сознательной воли; в нем участвует рассуждающая способность человека, оно может быть систематично и, как полагает автор, оно есть всегда воздействие какой-нибудь части общественной группы на другие части этой группы.

„Такое воспитание, — по словам автора, — есть сознательная дрессировка умственная и нравственная, стремящаяся к известным коллективным целям, совершенно определенным, — к известным идеалам моральным или общественным, которые считают нужным реализировать. Оно является коллективною морализациею; это есть нечто повелительное, властное, почти официальное, и предполагает с одной стороны — управляемых, т.-е. людей, которым нужна дрессировка и воспитание, а с другой — управляющих, присваивающих себе роль руководителей и пастырей человеческого стада“...

„Эдукационизм“, о котором говорит автор, именно и утверждает необходимость, действительность и законность такого воспитания.

Несомненно, существует тесная связь между первым родом воспитания, т.-е. бессознательным коллективным влиянием на личность, и этим вторым родом: „ведь сами сознательные воспитатели берут свои основные формулы и начала из слепой и инстинктивной формы морали, господствующей в окружающей среде. Они только придают ей сознательный, систематизированный вид. Можно даже сказать, что это второе воспитание выше первого, как вообще выше то, что обработано разумом и наукой. Но как бы то ни было, а это воспитание, также как и первое, есть, так сказать, конфискация личности обществом: оно подчиняет развитие личности коллективным целям, которые ставятся не только как законные, но и как обязательные (императивные). Эдукационизм безмолвно подразумевает право общества формировать индивидуума. Он утверждает сразу и действительность, и пользу дрессировки. Поэтому все эдукационные теории тяготеют или стремятся к тому, чтобы довести до последних пределов власть общества над личностью. Поэтому же они, в своей частной области, затрагивают основную задачу, особенно волнующую нашу эпоху, — а именно задачу о противоположности (антиномии) общества и личности“.

Замечательно, что при таком властном характере эдукационизма, он в то же время является и самой демократической теорией воспитания — и вот — почему.

Все теории эдукационистов, — говорят „ницшеанцы“, — основаны на вере в способность человеческого разума исцелять самые различные беды и несовершенства, как личные, так и социальные. Эта вера в разум, этот рационализм и догматизм могут быть прослежены до Платона. Но в его время эдукационизм носил характер аристократический. В нашу же эпоху, наоборот, вера в могущество разума позволяешь демократии надеяться, что неравенства между личностями смоются как бы потоком, если у всех будет развит воспитанием одинаковый разум, т.-е. одинаковые знания, идеи, понятия. Все личные и общественные несовершенства зависят, по этой теории, от ошибочного понимания и мышления, от незнания и непросвещенности людей. Дайте всем одинаковые идеи, одинаковое понимание пороков и их вреда, одинаковое понимание общественного зла, — и все это будет сметено.

Таким образом, мы видим, что и здесь, как и во множестве других случаев, крайности сходятся. Для Платона государство было исправительным домом, достигающим этой цели посредством воспитания; для него государство было господином над личностью, а личность—вещью, принадлежащей государству. Для современного демократизма, наоборот, — личность есть все, а государство — ее слуга. Между тем, и в том, и в другом направлении надеются достигнуть совершенно противоположных целей одним и тем же средством, т.-е. воспитанием, уравнивающим всеобщую нравственность, утверждающим единство верований, надежд на добро, на исполнение моральных обязанностей, на непогрешимость авторитета, и пр., и пр.

Уже одно это совпадение одинаковых средств у совершенно противоположных целей невольно вызывает сомнение и заставляет разобраться в самом основании верований в воспитание как той, так и другой стороны.

И вот, автор начинает свою критику „эдукационизма“ с самых основ его, состоящих в вере, признающей первенствующее значение разума в человеческой жизни. Последуем же за ним в его критическом анализе этого общефилософского верования, хотя и утратившего давно прежнее поклонение, однако и до сих пор всплывающего весьма часто, в сознательной и бессознательной форме, в приложении к частным вопросам, и в том числе к вопросу о воспитании.

Автор основывает свои возражения на новейшей психологии, родоначальником которой можно считать философа Локка — и которая вообще носит название „сенсуалистической“, т.-е. признающей, что в нашем уме нет ничего, что́ прежде не заключалось бы в чувствах (теорема Локка). Говоря иначе, наш ум не имеет врожденных идей; он создает идеи и понятия из опыта, а опыт получает от органов чувств. Но, — говорит Палант, — если это верно, то разум человека, как и его нравственность, зависят от его органического, индивидуального строения. Иными словами, они определяются особенностями, свойственными данному лицу, а не другому, у которого, в свою очередь, имеются свои особенности, и т. д. Но этих органических особенностей нельзя заменить мыслью. Сама мысль складывается под их влиянием. Воспитание не может заставить иначе чувствовать, чем чувствует человек по своему устройству и его особенностям физиологическим. Нашу врожденную способность чувствовать может изменить только — да и то в ограниченных пределах — опыт всей жизни, потому что жизнь действует непосредственно и прямо на наши чувства.

Называя теорию интеллектуалистов, т.-е. людей, верующих в первенствующее значение разума, — детскою, автор ссылается, между прочим, на знаменитого французского психо-физиолога, Т. Рибо́, который указывает на противоречия, постоянно замечаемые у людей между их мыслью и чувством, между теорией и практикой, между принципами и склонностями. „Эта противоречивая двойственность, — говорит Рибо, — до такой степени всеобща, что я не позволил бы себе о ней много говорить, если бы она не делала ясным, как день, бесплодность весьма распространенного предрассудка, состоящего в том, что достаточно вдолбить в голову известные правила, принципы или идеи, чтобы они действовали“. Конечно, даже в тех случаях, когда это средство оказывается действительным, оно действительно не само по себе, так как оно может оказываться и недействительным. Опыт всех таких попыток приводит к вопросу: наш умственный характер (если таковой существует в чистом виде, как полагают некоторые психологи) идет ли рука об руку с нашим аффективным характером, — т.-е. слагающимся из наших душевных движений, чувствований и т. п.?

Решение этого вопроса лежит в самом индивидууме, а не вне его. Личность в конце концов или отклоняется в сторону от своих первоначальных склонностей, или остается им верна. Если воспитание и склонности индивидуума окажутся в согласии друг с другом, то, конечно, воспитание сможет оказать свое влияние, подчеркивая и подкрепляя склонности индивидуума. В противном же случае, влияние его будет весьма незначительным, и слабость его окажется тем больше, чем сильнее характер индивидуума по своим физиологическим и наследственным склонностям.

В своем последнем сочинении: „Факты и толкования“, величайший мыслитель нашей эпохи, недавно скончавшийся, Герберт Спенсер, говорит: „Развитие умственной стороны личности не оказывает действия на наши моральные действия. Не достаточно научить каким-нибудь верным и справедливым истинам, чтобы заставить поступать верно и справедливо“.

Если бы эти положения были голословными, то, конечно, в них можно было бы видеть лишь одно личное мнение авторов. Но нынешняя научная педагогика не довольствуется умозрениями; она во все свои исследования стремится ввести опыт. Между прочим, для решения этого вопроса было собрано множество ответов от писателей, артистов, вообще от лиц выдающихся и способных сознательно наблюдать себя самих, — и ответы эти в большинстве случаев убеждают, что воспитание имеет самое незначительное влияние на развитие умственной и нравственной личности. Исследование по этому вопросу было сделано в одном французском журнале, „Revue Blanche“. Жизнь все изменяет. У натур, обладающих хотя бы некоторой степенью инициативы, поведение слагается из воздействия двух элементов — личного фактора и жизни (т.-е. влияния опыта, создаваемого средой). Только натуры пассивные, аморфные, дают над собой власть идеям, уже совершенно приготовленным другими, и заметкам об этих чужих идеях в своей памяти.

Известны остроумные нападки Шопенгауэра на склонность людей верить в моральное влияние на них самих собственного разума. Не мало можно отыскать и в нашей русской беллетристике произведений, рисующих печальную картину падения теоретически-прекрасных людей под влиянием среды. Одно время, выражение „заеденные средой“ было до такой степени общераспространенно, что надоело всем, хотя это вовсе не значит, что оно было неверно или кем-либо опровергнуто. Но именно в этом-то выражении резюмируется тот факт, о котором говорит Палант, а именно, что окончательное воспитание дает человеку, по крайней мере — среднему — жизнь, т.-е. среда, которая своим гнетом опрокидывает и переделывает все „убеждения“, даже стремления юности, вынесенные из школы в высшем значении этого слова, т.-е. из проповедей любимых профессоров в университетах, каким был, например, у нас Грановский, или из идей, проводимых лучшими деятелями литературы. Стало избитым местом известное явление измены всем этим убеждениям, у одних — скорее, у других — позже, и верность им до конца жизни — лишь у немногих, до такой степени у немногих, что их имена обыкновенно отмечаются в памяти людей в истории подвигов, как особого рода героизм: „он до конца жизни“ — говорят о них — „остался верен себе и боролся за свои убеждения“. Но эти борцы, — как полагают и Палант, и Рибо́, — потому и остались верны своим убеждениям, вынесенным из школы, что их собственная нервная организация была в гармонии с убеждениями, вынесенными из школы.

Лично мы далеко не согласны с таким мнением Паланта, и постараемся представить свои возражения, не отступая от приведенных им фактов и не вдаваясь в односторонний „интеллектуализм“ и „эдукационизм“. Вся беда именно в этой односторонности, к которой, однако, склонен ум вовсе не одних интеллектуалистов и эдукационистов, но и их противников.

Перейдем пока к противоположной стороне, к анти-эдукационалистическим воззрениям, имеющим непосредственную связь с идеями Ницше, из сочинений которого Палант приводит несколько цитат. Всем известно, хотя бы в общих чертах, учение этого мыслителя-индивидуалиста, доводившего до крайней степени свою вражду ко всякому подчинению личности требованиям коллективной, совместной жизни людей. Такое подчинение он называл рабством индивидуума пред обществом.

Никто не станет спорить, что в некоторых областях, как и у некоторых натур, подчинение обществу доходит до настоящего рабства. В нашей русской литературе, почти за полвека до Ницше, Грибоедов осмеял это рабство в знаменитом стихе: „Ах, Боже мой, что́ станет говорить — Княгиня Марья Алексеева!“