Читаем Нинка онлайн бесплатно
Руслан Смородинов
Нинка
Нинкин муж был рецидивистом. То есть изредка приезжал на побывку к жене, потом совершал правонарушение и отправлялся восвояси.
Несмотря на краткость восхищений, он таки успел заделать трехпалую дочурку ангельской наружности. На трехпалость папаша не расстроился: Бога не помянул, но и пить не бросил, а только отметил: "Щипачом, увы, не будет..."
А дочка наотрез отказывалась выговаривать "эр". В этом, видимо, сказывался ее подсознательный протест против квартирующего папаши: раз нет буквы "эр", нет и "рецидивиста". Сам же папаша мнил себя большим педагогом, считая, впрочем, само это слово ругательством.
- Скажи "эр"! - кричал он на девочку. - Скажи "эр", сучья дочь!!
Детские плечики инстинктивно подымались - наверно, в надежде оградить перепонки от ненужных звуков, а изо рта лилось нечто жалобное, но не рычащее.
- Не "э-э-э", сучья дочь, мать твою в псарню, а "р-р-р-э-э-э"!..
- "Э-э-э", - пыталась дочурка и плакала.
- Не "э-э-э", - папаша поднял девочку за плечи и встряхнул, - а "р-р-р-э-э-э"!!
Ребенок издал нечто близкое свисту и подавился икотой. С тех пор трудности возникли вообще со всем алфавитом - девочка стала заикаться...
Про это мне рассказала сама Нинка. Большая, чуть ли не под два метра, блондинистая, некрасивая, искренняя, - таковой она объявилась на нашем курсе. Оказалось, что ее оставили на второй год. Причем оставили по ее же собственной просьбе - она пришла в деканат и заявила:
- Вы зря меня перевели на следующий курс. Я такая тупая, что не уяснила программу.
Ее отговаривали, взывали к аргументам, говорили, что далеко не все усваивают курс в должной степени, и это, однако, не мешает скакать с курса на курс вплоть до диплома. Нинка на это только беспокоилась:
- Нельзя так, нечестно...
Выяснилось также, что Нинка училась в институте уже тот срок, за который студент, лишенный беспорядочности, давно получает диплом: она то оставалась на второй год, то брала "академический" по причине непродолжительной свободы мужа.
Нинка явилась для нас чем-то вроде экскурсовода. Она рассказывала про те темные времена, когда в институте еще возникали мордобойные недоразумения по национальному вопросу. Она была свидетелем нескольких белогорячечных попыток суицида в общаге, после которых лестничные пролет вокруг лифта заварили наконец страховочными сетками. Она даже знала, чья голова оставила ту или иную выбоину в стене, уверяя, что сама выбоина еще хранит запекшиеся остатки:
- Вот эта трещина, - говорила Нинка, указывая на глубокую вмятину в метре от плинтуса, - оставлена Вовкой Кирзаевым. Его поэтическая голова не выдержала недельного запоя и с разбегу направила себя в самый центр будущего отпечатка. - Она поковырялась в трещине и извлекла нечто, похожее на комок волос, склеенный то ли олифой, то ли мозговой жидкостью поэта Кирзаева.
Кроме того, Нинка знала, где поблекшему во всех отношениях организму выгоднее сдавать бутылки и к какому преподавателю лучше напроситься на зачет. Короче, мы полюбили Нинку. А Нинка и без того всех любила...
Впрочем, мы забежали вперед. Для полноты картины надо отмотать несколько лет - к первому курсу. Помнится, шла пара старославянского. Преподаватель Вась-Вась Калугин, обладая незаурядным умом, наивно ожидал соответствующего уровня от каждого. Он не утруждал себя особой щепетильностью в разжевывании тех или иных нюансов и за одну лекцию нагрузил нас столь непосильной информацией, что даже пращуры наши удивились бы, наверно, обилию научности, скрытой в ихнем языке. Благо, старославянский я немного знал, а потому отставал от рассуждений Вась-Васи только страниц на десять-пятнадцать стандартного учебника. Большинство же вообще бросило конспектировать, поняв свою абсурдность затеи уразуметь зараз хотя бы одну из трех палатализаций. С перепугу у многих женщин начались месячные. Иные еще долго шарахались от слов "юс йотированный"...
После такой интенсивной лекции мои мозги взмолились об отдыхе. Еще меня мучил похмельный сушняк. Я зашел в столовку (в ней же находилось нечто вроде бара), взял два по сто пятьдесят "Столичной" и запить. Мысли покидали голову, просачивались в форточку и поднимались к облакам. Я глядел вслед уходящим идеям и завидовал их воспарению и скорой встречи с Богом. Только было немного стыдно за их пустоту и за их несоответствующую действительности тщеславность. И дабы снять эту неуютность, я взял еще сто пятьдесят, попутно поведав бармену о категорическом императиве:
- Все говорят - душа просит, а мне пред Богом стыдно. А когда полость зальешь - сам себе незаметнее становишься. И сразу несуразности меньше. Вот ты говоришь - совесть...
- Я говорю?..
- Ну не ты - они, - я указал на вывешенные портреты классиков русской литературы. - А что такое совесть? Это же категорический императив... Ты Канта читал?..
- Иди-иди, - заскучал бармен. - Тоже мне, императрический кооператив...
Мир несовершенен, подумал я. Прав Шопенгауэр, будь он трижды...
Зал пустовал. Из колонок исходило что-то негромкое и иностранное. В углу спала отнюдь не тощая кошка. Я взял пластиковый стакан и пошел к столику. И тут появилась она - Нинка. Точнее, сперва я увидел нечто большое в джинсах и тельнике, а лишь потом осознал женское по третьему размеру бюста.
- Привет! - улыбнулась она. - Первокурсник?
- Руслан меня зовут... Курю "Приму"... Женщину не познавал около месяца... На данный период читаю Евгения Шварца... А именно сейчас - пью водку. Потому что категорический императив и несовершенство мира...
- Достаточно. Подходит...
Мы взяли еще, сели за столик. Нинка поинтересовалась, почему я такой грустный?
- После старославянского, - отвечаю. - Представляешь, каково христианину узнать, что священное слово "Христос" начинается с буквы "хер"?..
Нинка рассказывала, как здорово в Литинституте, какие вокруг все выпивохи и таланты. Говорила, что учится и одновременно подрабатывает дворничихой. Причем метет те же самые дорожки, что некогда мел незабвенный Андрей Платонов. Поведала также, что любит тяпнуть, особенно на лоне. От слова "лоно" я возбудился и полез целоваться. Потом закричал:
- Все на лоно!
- На лоно! - загорелась Нинка.
Бармен неожиданно поддержал нашу затею, подразумевая, что нам уже давно пора на природу, к матери, в лоно. Мы забрались в какой-то детсадик на Малой Бронной. По пути взяли что-то красное. Пили его прямо из горла.
- Ты любишь Тютчева? - спрашивала Нинка.
- Люблю, - соглашался я.
- Дай я поцелую... Подожди. А Ходасевича?
- Тоже люблю.
- Умница... Подожди. А Георгия Иванова?
- Позднего - люблю...
Потом, кажется, нас выгнала сторожиха. Тем более, что Нинка сломала качели, а я погнул грибок и упал в песочницу. Изгнанные из лона, мы направились в ЦДЛ. Но туда нас не пустили, интеллигентно указав на наше бесподобие.
- Пива - и в общагу, - предложил я.
Мы шли в обнимку, взаимно уравновешиваясь. По счастью, с блюстителями порядка нам суждено было разминуться. Вышли на Тверской бульвар, прошли "Макдоналдс", приблизились к Пушкину. Нинка пыталась принять позу, запечатленную скульптором Опекушиным. Я отговаривал:
- Брось, так и по трезвому не устоишь...
Тут к нам подскочили двое: одна - с микрофоном, другой - с камерой. Да так неожиданно, что я поперхнулся.
- Скажите, - защебетала телевизионщица, - вы любите Пушкина?
- Не надо камеры! - встряла Нинка. - Мы имеет право расслабиться?..
Но профессионалка знала свое дело и без возмущения повторила вопрос.
- Люблю, - согласился я, откашлявшись.
- А за что?
Нинка уже тянула меня в сторону:
- Пойдем. А то покажут в рубрике...
- За то... - отчеканил я в расплывающееся пятно микрофона, - за то, что он "милость к падшим призывал"...
Мы с Нинкой удалились до "Ленсовета" и сели на "тройку". В троллейбусе я неожиданно вздремнул, а проснулся с головной болью. Неотвратимо надвигались мысли насчет добавить. Пришлось зайти в винно-водочный на Руставели.
Добрались до общаги. Нинка жила этажом выше. Разобраться с водкой решили у меня. Нинка пошла к себе за закуской. Мысленно я заказал амброзию и что-нибудь маринованное. Когда мыл стаканы, ко мне подошел сильно подвыпивший Стасик.
Стасик был коренным сибиряком и обладал удивительной фамилией Яуя. Писал милые рассказы в духе Андерсена. Главными героями в них выступали форточки и дверные ручки.
- Руслан, - говорит Стасик, - объясни мне, вселенная конечна или бесконечна? Вот, допустим, она конечна...
- Стасик, - перебил я, - это известная антиномия Канта. Разрешить ее можно только при некоторых условных ограничениях. Был такой математик Георг Кантор...
- Так Кант или Кантор?
- Кант сформулировал, Кантор разрешал.
- Руслан, не надо математики, там много переменных. Ты мне прямо скажи - мир конечен или нет?
Что я мог ответить?
- Стасик, - говорю, - мир, каков мы знаем, - это вообще наше представление. Сам по себе он не имеет протяженности.
- Как это?
- А вот так... Слушай, а что это тебя на такие вопросы тянет?
- Руслан, ты не поверишь. Как выпью - так сразу думать начинаю. Откуда это все безобразие взялось и имеет ли оно конец? И думаю до тех пор, пока не напьюсь до отключки.
- А вот теперь представь, что все разумное во вселенной напилось до отключки. Ну совершенно все. И отключка эта - вечная. Будет тогда безобразие?
- Ну это смотря с какой стороны посмотреть...
- Так некому смотреть. Все в отключке.
- Гм... Выходит, что и безобразия не будет.
- Вот в этом-то и все дело. Безобразие, протяженность, бесконечность и вообще размерность - это все наши выдумки. Говоря умным языком - категории. Априорные формы...
Стасик достал из кармана блокнот:
- Как ты говоришь? Категории?..
- Категории. А есть еще категорический императив...
- Тоже наша выдумка?
- Не совсем. Скажем так - онтологическая идея. Объективирующаяся в нашем сознании...
- Не спеши, я не успеваю записывать.
- И вот этот категорический императив - причина наших скорбей. Но он же - причина нашего творчества. Этакая сердоболинка.
Стасик закрыл блокнот и посмотрел на стаканы в моих руках:
- У тебя есть что-нибудь от этой сердоболинки?
- Не обижайся, - говорю, - я - с дамой. Так что разрешать эту онтологическую идею буду без тебя...
Нинка задерживалась. Я перевесил позапрошлогодний настенный календарь обратной стороной и вывел фломастером краткий лозунг. Надпись, декоративно украшенная тараканьими крапинками, призывала к приятным чудодеяниям: "Даешь оргазм!" То есть порыв к подвигу уже был, не было объекта его воплощения. И я начал волноваться. И в порыве волнения не заметил, как опустошил бутылку. Онтологическая идея была временно разрешена...
С похмелья особенно чутко понимаешь всю мучительность сознания. Невольно завидуешь неразумной сущности. Больная чувственность сосредотачивается в единство личности - личности жалкой и самоотвратительной. Изнемогающей от бренного организма и онтологической идеи...
Разбудила меня собственная икота. Новый день не предвещал ничего утешительного. На лекции идти не хотелось. Хотелось отрастить крылья и вознестись, опережая собственные стоны.
В дверь постучали.
- Открыто! - хотел отозваться я, но изо рта вышло нечто шипяще-клокочущее. Причем вся эта фонетика была заключена очередным иком: И-и-ик...
Вошла Нинка. В руке она торжественно несла початую бутылку водки:
- На, похмелись. Я уже... А где она?
- Кто?
- Ну, с кем ты был.
Я не на шутку взволновался: с кем это я был?
- Во, и плакатик в тему, - указала Нинка на мой письменный призыв к приятностям.
- Подожди, Нин, а с кем... и-и-ик... я вчера был? Я что-то не припоминаю...
- А я почем знаю?.. Я шла к тебе, несла закуску. А тут твой однокурсник, Станислав. Не надо, говорит, Руслану мешать. Он - с женщиной. Они разрешают категорические идеи и все такое. Ну я и не стала мешать. Пошла к Станиславу.
Ну, Стасик, - подумал я, - доброжелатель...
- Слушай, Нин... и-и-ик...
- Хватит икать!
- Сингультус, то есть икота по научному, - это такая чунгачанга, что по желанию не уймешь. И-и-ик... Разве что водкой залить можно.
Мы выпили. Вместе с бутылкой закончились и все мои судороги. Нужно было снова идти в магазин. Нинка предложила:
- Возьмем флакон и - на лоно. Вон там, метров двести, есть сквер и памятник голове.
- Какой голове? - не понял я.
- Никто не знает. Стоит постамент. На нем - голова. Ни те надписей, ни пояснений...
Впоследствии мы ходили к этому памятнику. Огромная безымянная голова алюминиевого цвета пребывала в скверике у вьетнамской общаги. Сперва мы думали, что голова символизирует собой Николая Островского. Этакое безглазье и зачесанные назад волосы - гильотинированный Павка Корчагин. Потом, однако, догадались: это был Киров, Сергей Мироныч. Район-то Кировский...
Тут явился Стасик собственной персоной и выразил желание сходить за водкой, если у кого обнаружатся средства. Я дал денег и ушел в душевую. Нинка за это время обещалась соорудить нечто насчет закуски.
Душевая находилась в подвале общежития. Раньше душевых было две мужская и женская. Потом одна из них пришла в негодность, и мыться стали по очереди. Как раз день был мужской. Однако в раздевалке я обнаружил женскую одежду, включая все нижнее. Судя по комплектам и доносившимся из душевой голосам, женщин было не менее двух.
- Эй! - закричал я. - Сегодня же - мужской день.
Дверь душевой открылась и выпустила облако пара. Потом из него образовалась голова грузинки с третьего курса:
- Сэгодня - жэнский...
Кстати, про эту грузинку ходила байка. Она, студентка Литературного института, весьма плохо знала русский. И однажды на экзамене профессор Славецкий решил ей помочь - спрашивает: "Натэлла, ответ на какой вопрос вы лучше всего знаете?" - "Это сложный ва-апрос", - невозмутимо ответила Натэлла...
- Послушай, какой жэнский, да? - передразнил я. - Сходи к вахтеру и посмотри графык, да. Сэгодня мужык должен быт чыстый, да.
- А подождать ты не можешь? - появилась другая голова славянской наружности.
- Извините, не могу - коллектив не простит. Так что я раздеваюсь и иду прямо в мою любимую третью кабинку. А за свои ежики в тумане можете не бояться - я сейчас индифферентен.
- А ты нас не изнасилуешь?
- Больше мне делать нечего, - говорю.
- А вот хамить необязательно! - сказала славянка и исчезла в облаке...
Водные процедуры пошли на пользу - я окончательно посвежел. Правда, в душевой меня искусали комары. Об этих паразитах ходили легенды. Поговаривали, что им не страшен никакой кипяток и ядохимикаты и что однажды от них пострадал драматург по фамилии Гольц. Мол, этот самый Гольц отмокал после продолжительного запоя и закемарил в позе роденовского "Мыслителя". Через час обескровленного и опухшего Гольца увезли на скорой. Больше его никто не видел. Хотя иные утверждали, что никакого драматурга по фамилии Гольц вообще не существовало в природе, а был поэт из Купишкиса. И не Гольц вовсе, а Кулекс Гнус. Другие утверждали, что "Кулекс Гнус" - это пьеса, написанная драматургом Гольцом и собирающая по сей день аншлаги в одном из провинциальных театров...
Вернулся я как раз вовремя. Закуска и водка были готовы. Предотвращая всякие "с легким паром", я закричал:
- Наливайте, а то сумерки в голове!..
