Читаем Нимфа онлайн бесплатно

ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ

1

Поезд был еще далеко от Минска, а молодой русоволо­сый капитан уже с нетерпением поглядывал на часы. Он заранее собрал свои вещи, надел шинель, фуражку и си­дел как на иголках, Еще в Москве, едва сошел с трапа, почувствовал: что-то творится с ним неладное, будто идет какая-то странная, неприметная смена одних картин дру­гими, рождение новых чувств, до этого неизведанных или, точнее, забытых в житейской сутолоке последнего вре­мени.

Что-то в душе оживало, оттаивало, он как бы возвра­щался в прошлое, когда был не бравым капитаном, коман­диром мотострелковой роты, а беззаботным Пашкой, про­стым деревенским парнем, который приехал в столицу, стал студентом филфака. Студентом... Правда, походить в студентах довелось ему недолго. Со второго курса — после гибели отца в автомобильной катастрофе — он оставил университет и поступил в офицерское училище, чтобы не висеть на шее у матери и не просить помощи у млад­ших братьев и сестер, которые сами в ней нуждались... И вот он, отпускник, спешит в свое родное село под Мин­ском.

Пожалуй, только сейчас, на этой земле, он почувство­вал, чего не хватало ему там, вдали от дома,— не хватало близких, дорогих людей, не хватало напевной материн­ской речи, слышанной с колыбели, речи, всегда ласкавшей слух, навевавшей сладостные воспоминания. Даже воздух вокруг казался совсем другим, не таким, каким он дышал все последние годы...

Стоя в тамбуре и раз за разом затягиваясь папиросой, капитан с живым интересом провожал взглядом многоэтажные жилые дома, высокие заводские трубы, всматривался в едва различимую в туманной дымке телевизион­ную мачту. Узнавал город и не узнавал, и сердце его невольно ускоряло свой ритм. Вот показался перекидной мост черев знакомую улицу, на ней — общежитие, в котором прожил полтора года и о котором думалось, как о родном доме. Кажется, выскочил бы из вагона и побежал к нему...

Молодая, чернявая — и сама во всем черном — провод­ница оттеснила капитана в сторону, открыла дверь к вы­ходу. Колеса застучали на входных стрелках, машинист вамедлил ход. Поезд приближался к станции.

— Уберите, пожалуйста, чемоданы с дороги, они мне мешают,— попросила проводница.

Капитан тут же переставил их подальше от двери.

Проводница улыбнулась, показав белые зубы, и отки­нула к стенке железный лист ступеньки.

— Понимаю, не терпится... Встречает?

Она и в вагоне была очень внимательна к капитану, однако тот проявлял вежливое равнодушие.

— Встречает...— ответил он, не подумав, и глубоко вздохнул: его никто не ждал на вокзале.

Пассажиры не очень напирали — было утро, впереди весь день.

Капитан сошел на перрон, посмотрел по сторонам. Что-то новое... Да, подземный переход, раньше его здесь не было. Подземных переходов он не любил. Однажды в Москве заблудился и долго не мог отыскать свой марш­рут — с тех пор и осталась к ним неприязнь.

К капитану тут же подъехал с тележкой пожилой же­лезнодорожник со значком носильщика на груди. Пасса­жир молча поставил на тележку свои чемоданы, и муж­чина покатил ее по перрону.

Капитан пошел следом.

Серое приземистое здание вокзала, широкая заасфаль­тированная площадь перед ним, вдали высокие жилые дома с башнями по углам, трамваи, троллейбусы, автобу­сы — городские и междугородные,— людская суета... Как все это знакомо! И вместе с тем ново. Больше стало лю­дей, намного больше, чем тогда, десять лет назад. Больше машин — грузовых, такси, автобусов,— сверкающих све­жей краской, комфортабельных. Все куда-то спешат, каж­дый занят своим делом, своими мыслями. Кругом шум, гам. Ничего этого прежде здесь не замечалось. Иной ритм, иной темп жизни. Вот она, техническая революция! Видна на каждом шагу...

Носильщик словно прочитал мысли своего клиента — остановился у камеры хранения. Капитан дал ему три рубля — до этого он никогда не пользовался такими услу­гами, сам таскал вещи и теперь боялся обидеть человека. Тот поблагодарил за щедрость и тут же растворился в шумной толпе. Капитан сдал чемоданы, оставил при себе только желтый пухлый портфель, в котором лежали поло­тенце, мыло, зубная щетка с пастой и, на всякий случай, полбуханки хлеба, банка рыбных консервов.

Теперь надо было бы сходить на автобусную станцию, узнать, когда отправляется автобус и, быть может, зара­нее купить билет. Капитан глянул издали на небольшой двухэтажный автовокзал и неожиданно решил: время еще терпит. Хотелось посмотреть город, пройтись его улицами. Ничего более конкретного не имея в виду, он подался че­рез площадь к высоким зданиям с башнями — городским воротам, за которыми брали начало центральные маги­страли Минска. Здесь, как и прежде, ходили трамваи, а вот троллейбусную остановку перенесли в глубь одной из улиц, чтоб хоть немного разгрузить это очень людное место.

У остановки собралась масса людей. Подошли два троллейбуса, и толпа хлынула к дверям — все спешили на службу.

Первый троллейбус, битком набитый пассажирами, на­конец тронулся. Во втором было гораздо свободнее. Ка­питан без труда вошел в салон, огляделся вокруг, достал мелочь, чтобы оплатить проезд, но на обычном месте не обнаружил автомата. Не было в вагоне и кондуктора. Про­шел к передней двери и у кабины водителя пробежал глазами обращение к пассажирам — приобретать проезд­ные талоны у водителя книжечками по двадцать и сорок копеек. Капитан так и поступил, купил книжечку за двад­цать копеек. «На сегодня хватит»,— подумал он.

Людей заходило все больше, но еще оставались сво­бодные места. Он сел у окна, справа по ходу троллейбуса, надеясь увидеть кого-либо из знакомых. Потом невольно улыбнулся: чудак, чего захотел! Прожил тут год с не­большим и уже хочешь на каждом шагу встречать знако­мых! Да и сколько времени прошло с тех пор... И тем не менее какое-то странное чувство тревоги не покидало его, он еще внимательнее стал вглядываться в лица прохожих, словно боялся пропустить нужного ему человека.

Но все старания были напрасны, никаких знакомых у него в городе не было, если не считать молодого майора Потанина, с которым во время командировки познакомил­ся в Свердловске. Майор служил в штабе округа. У капи­тана сохранился и адрес майора. В глубине души он на­деялся, что майор поможет ему перевестись из далекого Забайкалья куда-нибудь в Белоруссию, хотя бы на запад­ную границу. Об этом они тогда долго говорили, и Пота­нин обещал посодействовать. Но за прошедший год мно­гое могло измениться, может, майора уже и нет в Минске.

Кто-то из пассажиров крикнул: «Поехали!» Водитель, словно ждал этой команды, тронул машину, закрыл две­ри. Капитан заметил в окно, как к троллейбусу метнулись двое — невысокий мужчина и молодая стройная женщи­на. Мужчина был в коричневом пальто и в шляпе такого жё цвета, женщина — вся в красном: приталенное пальто, вязаная шапочка, лакированные сапожки на высоком каб­луке. Даже сумочка была красная. Когда пара подбежала к дверям, капитан подскочил и громко крикнул:

— Водитель! Остановите, пожалуйста!

Но тот, видимо, не расслышал и резко прибавил ско­рость. Капитан беспомощно упал на сиденье, оглянулся. Женщина, рассмеявшись, помахала вслед рукою — словно ему, капитану.

Оглушенный, подавленный видением, промелькнув­шим перед ним и тут же растаявшим, капитан откинулся на спинку сиденья и прикрыл ладонью глаза. Он был зна­ком с молодой женщиной в красном.

2

Тогда Пашка Корицкий был на втором курсе. Счастли­вая пора его жизни только начиналась, и он полагал, что ей не будет конца. Стал он студентом без всяких уси­лий — школу окончил с серебряной медалью. Отец хотел, чтобы сын пошел по его следам, поступил в политехниче­ский, стал механиком. Отец работал шофером. Пашка тоже был неравнодушен к машинам, на отцовском грузо­вике ездил довольно лихо, знал все гайки и винтики, не раз помогал отцу в ремонте. Но потянуло на филфак. Еще до этого тайком сочинял стихи, мечтал стать поэтом.

Первый курс дался на удивление легко, не заметил, как и время пролетело. Пашка подружился с ребятами, уже не скрывал своих поэтических упражнений и носил стихи в редакции молодежных газет. Изредка его даже печатали. Друзья подбадривали парня, предсказывали ему большие успехи, а он пьянел от похвал, временами даже верил в свою будущую литературную славу,

Начались занятия на втором курсе. Как «бывалые» студенты, пошли однажды поглядеть на новичков. И вот тут Пашка, как говорится, попал в сети. Он и не предпо­лагал, что девичья краса обладает такой силой. До того памятного вечера он полагал, что все девчата как девчата, лишь изредка сердце его на ласковый девичий взгляд от­зывалось необычным перебоем. Но тут же гнал прочь искушения, не думал о своих чувствах, брался за учебни­ки — и все проходило.

На этот раз, однако, с ним произошло что-то совсем иное. Как говаривали герои античной литературы, стрела Амура навылет пронзила сердце парня, едва только тот кинул глазом на красавицу. Это была необыкновенная де­вушка, какое-то неземное существо, совершенно отличное от всех остальных, которые не вызывали в его душе осо­бых чувств. И вот он, студент второго курса, увидел ее в аудитории среди первокурсников. Уже одно это обстоя­тельство, казалось, должно было придать ему смелости. Но этой смелости как раз и не хватало Пашке. Молодежь знакомилась: расспрашивали друг друга, кто откуда при­ехал, шутили, смеялись. Лишь Пашка Корицкий стоял в растерянности, не в силах вымолвить слова, ступить шага. Ноги будто приросли к полу. До его слуха долетел ее звон­кий смех. Он увидел ее белые ровные зубы, искристые глаза, розовые щеки. Казалось, ее лицо в обрамлении свет­лых волос излучало какое-то особое сияние, от которого кружилась голова и на сердце становилось легко-легко; хотелось вскрикнуть от радости. Фея, нимфа, русалка — с кем еще можно было ее сравнить?

Зазвенел звонок, студенты из коридора шумною гурь­бою стали вливаться в аудитории, рассаживаться по своим местам.

Пашка сел за свой стол в третьем ряду, приготовился слушать лекцию по литературе средневековья — о рапсо­дах, миннезингерах, сагах. Даже пытался записывать за преподавателем, но ничего толком не получалось. Все мысли были заняты светловолосой красавицей. Он видел ее улыбку, белоснежные зубы, живые искристые глаза, видел длинное сиреневое платье, перехваченное в талии широ­ким белым поясом, видел на тонкой шее сверкающую нитку бус, стройные ножки в туфельках на тонких каб­лучках, отчего девушка казалась стройнее. Грациозные движения, очертания девичьей груди — все это живо сто­яло перед глазами.

Как познакомиться с нею, что предпринять, чтобы она обратила внимание? Да и что он для нее?.. Деревенский пастух, колхозник, сын шофера... Потом — внешность. Он никогда не считал себя красивым. Невысокий рост, вих­растый русый чуб, острый нос, полные, будто припухшие губы, по-деревенски красные щеки, широкий упрямый лоб, серые маловыразительные глаза — все это казалось ему очень заурядным. Разве он может понравиться такой красивой девушке? А сколько вокруг ребят — симпатич­ных, остроумных, хорошо одетых, умеющих и рассмешить, и комплимент сказать... Ему ли с ними соперничать?

С того дня Пашка стал сам не свой. То решительно гнал мысли о нимфе и накидывался на учебники в библио­теке, то вдруг становился задумчивым, неразговорчивым, начинал следить за своей внешностью — ежедневно на­глаживал брюки, до блеска чистил башмаки, даже купил два галстука...

Ребята замечали все это и за глаза тихо посмеивались, при нем же молчали, чтобы не разбередить человеку душу неосторожным или грубым словом. Ведь парень был уве­рен, что никто и не догадывается о его переживаниях — никому слова не было сказано. Но вот однажды у себя под подушкой он обнаружил записку, в которой крупными печатными буквами было надмсано: «Живулькина Веро­ника Ивановна, первый курс филфака, минчанка, улица Толстого, 21».

Пашку будто током ударило. Стоял, бессмысленно уста­вившись на записку, и думал: что это? Судьба? Но зачем судьбе подгонять события? И вообще, каким образом ре­бята узнали о его потаенных мыслях? Неужто во сне проговорился? Пашка глянул по сторонам, словно боясь, что кто-то наблюдает за ним, торопливо сунул записку в кармашек пиджака, схватил шапку, старенький свой плащ и выбежал на улицу.

Хотелось побыть одному, спокойно все обдумать. «Как быть дальше? — рассуждал он.— Может, пойти к ней и открыто во всем признаться? Нет, не хватит смелости...

А может, пусть все идет как идет?.. Тоже не лучший выход. Кто знает, выпадет ли случай побыть с нею наеди­не и поговорить обо всем. Правда, до конца учебы еще далеко, время терпит. И все же надо что-то предприни­мать, тянуть нельзя. Может, посоветоваться с ребятами? Ведь не зря подсунут адрес Вероники. Мол, не спи в шап­ку, можешь остаться с носом! Советовать, конечно, легко, лечить чужие раны готов каждый, а самого прижмет — хоть плачь, хоть кричи, никого не дозовешься...»

Ноги, казалось, сами несли Пашку по людным улицам. Он и не заметил, как очутился у биологического корпуса, где размещалась библиотека. Сколько вечеров просидел он там — еще с первого курса... Он любил строгую тишину большого читального зала, где сотни студентов — парней и девушек — сосредоточенно и упорно постигали науку.

Пашка глянул на часы. Было ровно девять. Многие студенты уже сдавали книги и выходили. Одни возвра­щались в общежитие, другие еще прогуливались по слабо освещенным улицам города, делились новостями, безза­ботно смеялись, кто-то спешил в кино на последний сеанс.

Пашка задержался у дверей и молча провожал взгля­дом выходивших студентов, обращая внимание на дев­чат,— искал ее. В том, что он узнал бы Веронику в любом случае, не было никакого сомнения, будь она даже одета деревенской бабкой.

«Может, зайти в зал? — мелькнула мысль.— Нет, по­стою еще немного. Если не выйдет, тогда зайду».

Пашка не заметил, когда у него за спиной появился высокий стройный мужчина лет тридцати, явно не сту­дент: в дорогом габардиновом макинтоше, серой шляпе. Пашка недовольно поморщился, словно мужчина чем-то ему мешал. В незнакомце было что-то от южанина — чер­ные густые волосы, темные живые глаза, нос с горбинкой.

Мужчина нетерпеливо поглядывал на часы — то на большие стенные у входа в читальню, то на сверкающие наручные, видно, золотые. Несколько раз взад-вперед про­шелся по вестибюлю, поскрипывая дорогими коричневыми туфлями.

Пашке почему-то подумалось: если б не этот чертов «грек», он непременно встретил бы сегодня Веронику — Нику — Нимфу, как в мыслях он уже называл эту удиви­тельную девушку.

Только об этом подумал — и чудо! — в дверях показалась она: в светлой вязаной кофте, в серой юбочке и тако­го же цвета вязаной шапочке, с сумочкой и книгами в руках. Все на ней сидело удивительно хорошо, все было к лицу...