Читаем Николай Львов онлайн бесплатно

Н. И. НИКУЛИНА

НИКОЛАЙ

ЛЬВОВ

ЛЕНИЗДАТ 1971

2-8-4

И9-1971

Д. Г. Левицкий. Портрет Н. А. Львова. 1786 г.

Петербург сыграл в жизни Николая Александровича Львова (1751 — 1803) важную, пожалуй,

решающую роль. Здесь проявились и счастливо развились его разносторонние дарования:

архитектора, рисовальщика, гравера, изобретателя. . Здесь развился его интерес к исследованию

земных недр, стремление обеспечить промышленность отечественным каменным углем. Сюда

привозил он записанные им в разных губерниях народные песни. Здесь они нередко исполнялись. В

Петербурге были изданы его переводы трактата А. Палладио об архитектуре, учебной книги по

перспективе, а также стихотворений Анакреона. Предисловия и примечания, составленные им к этим

изданиям, позволяют с полным основанием назвать Львова одним из первых русских теоретиков и

историков искусства. Здесь работал он над созданием словаря художников, предполагая, в отличие от

всех зарубежных справочников подобного рода, включить туда имена русских мастеров. Здесь, в

Петербурге, обнаружился его поэтический дар, позволивший ему стать весьма незаурядным поэтом.

Однако в историю русской культуры Николай Львов вошел в первую очередь как архитектор.

Кроме разносторонней талантливости и тонкого вкуса ему было в высшей мере свойственно чувство

нового, настолько, что слова «он шел в ногу со временем» недостаточны. Как художник он опережал

современников, безошибочно ощущая тенденции развития отечественной культуры. Вероятно, в силу

этого он и стал идейным вдохновителем группы литераторов, известной в конце XVIII века под

названием «кружок Державина». И не случайно Гаврила Романович писал о нем: «Он был исполнен

ума и знаний, любил науки и художества, отличался тонким и возвышенным вкусом, по которому

никакой недостаток и никакое превосходство в художественном или словесном произведении

укрыться от него не могло. Люди, словесностью, разными художествами и даже мастерствами

занимающиеся, часто прибегали к нему на совещания и часто приговор его превращали себе в закон».

Известно, что баснописец Иван Иванович Хемницер не выпускал в свет ни одной своей басни без

одобрения Львова, что Державин ему первому повез на суд свою знаменитую впоследствии оду

«Фелица», что автор обличительной комедии «Ябеда» Василий Васильевич Капнист также постоянно

советовался с ним. Известна и дружеская близость Львова с крупнейшими художниками-

портретистами того времени Дмитрием Григорьевичем Левицким и Владимиром Лукичом

Боровиковским, которым он неоднократно помогал полезными советами и теплым участием. Львов

был хорошо знаком с замечательным зодчим Джакомо Кваренги и много работал бок о бок с ним.

Львов способствовал творческому формированию архитектора Адама Менеласа.

Есть зодчие, деятельность которых связана с каким-нибудь определенным городом. Так, например,

Казаков безоговорочно принадлежит Москве, Воронихин и Захаров — Петербургу. Львов же

проектировал здания и для обеих столиц, и для провинциальных городов — Могилева, Торжка, для

усадеб Новоторжского уезда и на Украине. Но петербургские его сооружения дают самое яркое

представление о различных сторонах деятельности зодчего. Многие из них, например Невские ворота

Петропавловской крепости, почтамт или гатчинский Приорат, до сих пор являются подлинным

украшением нашего города и его окрестностей.

В. Л. Боровиковский. Портрет Г. Р. Державина.

* * *

В 1769 году восемнадцатилетним юношей приехал Николай Львов в Петербург из небольшого

поместья его родителей Черенчицы, что расположено в глуши Тверской губернии, в шестнадцати

верстах от Торжка. После провинциального захолустья Петербург должен был поразить воображение

молодого человека прежде всего своими масштабами, широкой, полноводной рекой и, конечно,

великолепными, огромными по тем временам зданиями, возвышавшимися тут и там среди

обывательских домов. Проезжая в первый раз по городу, Львов еще не знал ни названий, ни

назначения этих сооружений. Разобраться в столичных достопримечательностях ему вскоре помогли

дальние родственники Соймоновы, — у них, на 11-й линии Васильевского острова, он остановился,

ожидая определения на действительную военную службу в Измайловский гвардейский полк, куда по

обычаю того времени был записан сызмальства.

Юноше повезло. Попал он к людям умным, хорошо образованным, много повидавшим и очень

доброжелательным. Это были сыновья известного еще в начале XVIII века навигатора, гидрографа и

картографа Федора Ивановича Соймонова. Двадцать с лишним лет назад Ф. И. Соймонов был

осужден за патриотическую борьбу против засилья немцев при дворе и за связи с казненным кабинет-

министром императрицы Анны Иоанновны Артемием Петровичем Волынским. Был он человеком

смелым, решительным и честным. Память о нем долго сохранялась в последующих поколениях его

семьи и родни. Дочь Львова Елизавета Николаевна в своих записках рассказывала: «При императрице

Анне

Неизвестный художник. Портрет И. И. Хемницера. Литография.

Иоанновне Бирон был всемогущ, и все его боялись. Федор Иванович Соймонов был тогда уже

александровский кавалер, ему приходят сказать в одно утро:

— Не езди в Сенат, потому что там читать будут дело Бирона, и ты пойдешь против.

— Поеду, — отвечал Федор Иванович, — и буду говорить против: дело беззаконное.

— Тебя сошлют в Сибирь.

— И там люди живут, — отвечал Соймонов.

Поехал в Сенат, говорил против Бирона и от этого четыре раза был ударен кнутом на площади,

лишен всего и сослан в Сибирь».

В те времена, когда Львов приехал в Петербург, в северной столице жили два сына Федора

Ивановича Соймонова. Старший из них — Михаил — успешно продвигался на службе в берг-

коллегии, ведавшей вопросами горного дела в России. Второй — Юрий, обучавшийся гражданской

архитектуре, — пошел по строительной части. Оба брата приняли деятельное участие в юном

родственнике, чем немало облегчили, особенно на первых порах, его пребывание в большом

незнакомом городе. И уж кому, как не Юрию Федоровичу — архитектору, заманчиво было показать

молодому провинциалу главные красоты Петербурга?

Легко можно вообразить, как шли они не торопясь по Васильевскому острову от небольшого

старого Соймоновского дома к Неве и оказались наконец на набережной.

С удивлением, вероятно, разглядывал юный Львов неимоверно растянувшиеся в длину

«Двенадцать коллегий». Они отделяли восточную часть острова, называемую Стрелкой, от более

широкой западной. И конечно же петербуржец Соймонов с превеликим удовольствием и подробно

объяснял приезжему, что начали строить эти здания еще при Петре I, что в двенадцати одинаковых

корпусах, как бы сросшихся боками, помещались главные административные учреждения России.

Тут же на набережной бесспорно привлекло их внимание своеобразное здание с башней —

Кунсткамера, первый в России общественный музей, где размещалась и библиотека Академии наук.

Рядом, у самой Стрелки, находился приспособленный для нужд Академии бывший дворец

петровского времени. За ним, в глубине, у Малой Невы теснились сооружения торгового порта.

Восточнее за гладью вод сверкал на солнце, как клинок меча, обращенный к облакам шпиль собора

Петропавловской крепости.

В. Л. Боровиковский. Портрет В. В. Капниста.

Когда же Соймонов и Львов обернулись к Большой Неве, то увидели на другом берегу реки

кирпичное Адмиралтейство — крепость и верфь, на стапелях которой строились военные и торговые

корабли. Единственным украшением этого сурового в своей простоте сооружения, окруженного, как и

полагалось крепости, земляными бастионами, была башня над центральным входом. Башня с

золоченым шпилем, увенчанным резным корабликом-флюгером.

Слева от Адмиралтейства, затмевая все своей пышностью, стоял недавно законченный Зимний

дворец, монументальный, нарядный, блестя непривычно большими окнами, украшенный множеством

скульптур.

Юрий Федорович должен был повести своего спутника вниз по течению реки, к плашкоутному

мосту через Неву, чтобы перейти на Адмиралтейскую сторону. Иного пути не было. Мост этот

соединял оба берега невдалеке от бывшего дворца А. Д. Меншикова, теперь принадлежавшего

сухопутному Шляхетному кадетскому корпусу. Но прежде чем перейти через мост, приятели скорее

всего прошли немного дальше и остановились около строившегося на участке между 3-й и 4-й

линиями громадного сооружения. К этому времени сняты были леса с части корпуса, выходившего на

3-ю линию, и всякий мог видеть, что это неожиданно просто оформленное здание отличается особым

величием и красотой. Львов тогда ничего не знал ни о пропорциях, ни о стилях, ни об архитектурных

ордерах, и тем не менее это незаконченное сооружение должно было обратить на себя и его

внимание. Соймонов мог объяснить провинциалу, что это строится «Академия трех знатнейших

художеств»: живописи, ваяния и зодчества, и разумеется, ни одному из собеседников и в голову не

могло прийти, что лет через пятнадцать Николай Александрович будет в этом доме своим человеком,

что здесь изберут его почетным членом за заслуги в области отечественной архитектуры и что

портрет его, написанный лучшим русским портретистом того времени, художником Д. Г. Левицким,

будет украшать зал Совета Академии...

А пока рядом с Соймоновым бродил по набережным и улицам Петербурга неискушенный юноша,

который, по словам его первого биографа, «явился в столицу в тогдашней славе дворянского сына, то

есть лепетал несколько слов французских, по-русски писать почти не умел и тем только не дополнил

славы сей, что, к счастью, не был богат и, следовательно, разными прихотями избалован не был».

Но одно качество отличало Львова от множества молодых людей, подобно ему прибывших для

прохождения службы в гвардейских полках, — его безграничная жажда знаний.

В. Л. Боровиковский. Портрет А. Менеласа.

* * *

Вскоре после приезда Львова в Петербурге по инициативе весьма просвещенного по тем временам

человека — А. И. Бибикова, командовавшего Измайловским полком, была открыта полковая школа,

завоевавшая затем славу одной из лучших школ этого рода. Она готовила офицеров для армии.

Но в первую очередь здесь приходилось обучать грамоте и арифметике «бывших тогда в гвардии в

великом числе малолетних из дворян унтер-офицеров». Их зачисляли в специальные кадетские роты

и распределяли по классам.

Один из современников и однополчан Львова Г. С. Винский оставил в своих мемуарах описание

«церемонии» поступления в эту школу. Он приехал в Петербург весной 1770 года и был представлен

А. И. Бибикову. «Сей, заглянув в бумагу, тогда же ему врученную, что верно была моя челобитная, —

пишет Винский, — спросил меня, где я учился, и, отдавая бумагу стоявшему подле него офицеру,

сказал: «в школу». Отходя только от него, я увидел, что все его комнаты набиты офицерами и унтер-

офицерами, томящимися в двух передних, которые проходя, как полумертвый, я слышал со всех

сторон слово — недоросль... Снабженный аспидной доскою и грифелем, я был введен и помещен

между учащимися сложению». Возможно, что именно так был принят в школу и «недоросль»

Николай Львов.

Школьная программа была насыщенной. Помимо российской грамматики будущим офицерам

преподавали математику, артиллерию, фортификацию, географию, французский и немецкий языки,

рисование, фехтование и «прочие приличные званию их науки». При этом следует отметить, что

преподавание языков было поставлено очень серьезно, настолько, что некоторые молодые люди,

овладевшие ими в совершенстве, подобно Львову, могли служить потом в Коллегии иностранных дел.

В полковой школе Львов увлекся вопросами литературы. Вскоре около него образовался кружок,

где читали и обсуждали новые произведения русских и иностранных авторов, а также выносили на

общий суд собственные стихи и переводы. Члены этого кружка выпускали рукописный журнал,

названный по числу участников «Труды четырех разумных общников», состоял он из оригинальных

стихотворений и переводов. Журнал этот, в настоящее время известный по одной из копий, отражал

круг интересов и вкусы его составителей. В одной из автоэпиграмм Львов дал беглую и шутливую

зариеовку своей полковой жизни:

Итак, сегодня день немало я трудился:

На острове я был, в полку теперь явился.

И в школе пошалил, ландшафтик сделал я;

Харламова побил; праздна ль рука моя?

Я Сумарокова сегодня ж посетил,

Что каменным избам фасад мне начертил.

И Навакщекову велел портрет отдать,

У Ермолаева что брал я срисовать...

Из этого отрывка ясно, что интерес к изобразительному искусству и архитектуре не был чужд

Львову уже в ту пору: он рисует и «ландшафтик», и портрет, а кроме того, ему зачем-то понадобился

фасад каких-то «каменных изб».

Можно предполагать, что Львов исходил Петербург вдоль и поперек, теперь уже внимательно и

заинтересованно приглядываясь к его сооружениям и ощущая неповторимое обаяние этого города.

Город рос на глазах.

В соответствии с новыми веяниями эпохи, с требованиями разумности, естественности в жизни и

в искусстве, впервые высказанными французскими просветителями и подхваченными в

прогрессивных кругах всех стран Европы, начинает изменяться и характер архитектуры — она

становится более строгой, рациональной и сдержанной. Художественным идеалом нового поколения

зодчих делается античность, правда, чаще всего преломленная сквозь призму творчества итальянских

архитекторов эпохи Возрождения: Андреа Палладио, Джакомо Бароцци да Виньола, Виченцо

Скамоцци и других. Это новое направление получило название классицизма.

В Петербурге тогда стоило прогуляться хотя бы только по Дворцовой набережной, чтобы воочию

убедиться в существенных переменах. Всего через два года после окончания работ по сооружению

Зимнего дворца — типичного творения середины века, поражавшего великолепием и разнообразием

отделки, — Жан Батист Валлен-Деламот строит рядом с ним строгий по своим пропорциям и

сдержанный в декоративном убранстве павильон для размещения коллекций Эрмитажа. Повторив

высоту поэтажных членений дворца, автор тем не менее придал своей постройке совсем иной