Читаем Ник Уда онлайн бесплатно

© Николай Анатольевич Кудласевич, 2018

ISBN 978-5-4483-5233-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слушайте, давайте на чистоту. Мы все не терпим наносного, не сущностного, так почему тогда литература должна быть такой? Разве не должна она быть гипсовым слепком эпохи, четко впечатав в свои строки каждый изгиб сути? Поэтому дальше всего пару слов о том, что вы будете читать:

— Мои герои ругаются матом, потому что это общественная норма.

— Мои герои неудачно шутят, потому что не каждая даже ваша шутка удачная.

— Мои герои совершают ошибки, в том числе и не фатальные.

— Мои герои тоже не могут найти нормальных тем для разговора.

— Мои герои тоже не совсем понимают, чего хотят от своей жизни.

В общем, эта книга про вас. Если нет — закройте ее: грешно тратить время на не близкое.

Тоска и ненависть.

Тоска и ненависть привели меня сюда, в место, где собственная безнадежная беспомощность сливалась с самым красивым серым беларуским небом, увеличивая объемы излучаемого страха. Пыточными каплями по макушке методично бил вопрос: «Как? Как? Как? Как же сделать задуманное, чтобы не пострадали другие? Как? Как? Как?» Сейчас это самый сложный вопрос, причем техники, а не морали.

Вооруженные пограничники подходили все ближе и ближе, последовательно проверяя паспорта каждого пассажира этого поезда. Только невозмутимо простяцкая физиономия может спасти от их подозрений. Но у меня другая цель: нацепив маску голосующего досрочно, отправил взгляд наиграно блуждать по купе, избегая зрительного контакта абсолютно со всеми. Все тело уже взмокло от пота.

Один из погранцов нагло плюхнулся рядом и стал по очереди брать паспорта соседей, проводить последнюю страницу на портативном сканере и, сверяя лица владельцев с видавшими виды фотографиями, отдавать обратно. В мою очередь процедура дополнилась фразой:

— Пожалуйста, за мной на персональный досмотр. С вещами.

Сердце остановилось — все вдруг стало ясным и безмятежным, как на последних ступенях перед Раем. Рука в кармане сжала пистолет. Тело было спокойно, словно побережье перед ураганом.

«Главное, чтобы они потом нашли записку с маленьким приветом Боре».

Пограничник остановил проверку, заиграл скулами, пошел за мной вслед по коридору вагона. У него жена, дети, ждущие по воскресеньям его редкого визита родители. Как и у всех, кто ждал нас на выходе из вагона.

Да, действительно нескучный финал!

Меня зовут Макс, и я стал жертвой собственных моральных принципов. Я теряю свое Я, растворяясь в морали, совести и ответственности за интересы других людей. Быть честным, думать о каждом, никому не сломать жизнь и никого не оставить несчастным. Я могу существовать только так, но это возможно только в теории. Поэтому несчастлив я. Да и нельзя быть счастливым с такой хорошей памятью.

Мне 22, и я спиваюсь. Это единственное, что я могу делать, не задевая в негативном ключе чужое личное пространство. Я смотрю на людей и вижу, что они хотят быть счастливыми, и очень стараются такими стать. Но как можно быть счастливым, если в мире нет смысла жизни? Все, что можно предложить в ответ — это отдушина, симулякр смысла. Его нет и придумать достойной замены нельзя. Заполняя жизнь отдушинами, забивая каждую свободную минуту, чтобы просто не вспоминать об этом, они строят свою жизнь вокруг слова «некогда».

Может и надо бы проблеваться, да некогда.

У меня меланхолия, а это признак хорошей жизни. Ведь когда ты действительно на дне, то любая секунда промедления несет смерть. Моральные принципы душат меня, и уже придушили настолько сильно, что я боюсь хотеть чего-то по-настоящему. И меня не страшит одиночество, потому что я не боюсь себя. Я один не потому, что не уверен в себе, а потому, что не уверен, есть ли у меня право брать ответственность за жизнь и чаяния другого человека. Страшно представить, скольких безразличных людей мне было бы легко сделать счастливыми, но для этого нужно посвятить кому-то одному из них жизнь.

— Кого бы сделать счастливым? — спрошу я вас.

— Попробуй себя, — ответите вы.

— Нет, так не интересно, — отвечу я.

Настойчиво ищу того, кого бы сделать счастливым. Глупого, умного, бедного, богатого, нищего душой, проклятого, обласканного, мужчину или женщину, неважно кого. Даже Дьявол имеет право на счастье. От тоски и ненависти хочется кого-то осчастливить и спастись.

Я просто обожаю свою жизнь. Нет, я серьезно! У меня никогда не было нерешаемых проблем, не было тяжелых болезней, нужды и, что странно в Беларуси — зависти к ближним. Миллиарды не могут похвастаться красотой, молодостью, острым интеллектом, чувством юмора или тонкой самоиронией. А я могу.

Что касается молодых самок, то с ними проблем тоже не существует. Если вам очень интересно, то с 15 лет. Никому из них я не принадлежал долго, но в душу запал навсегда, это уж точно. Одна из них так и сказала: «Мне кажется, у меня что-то запало в декольте». Свое «это был я» получилось сопроводить тогда эффектным уходом вдаль.

Может показаться, что я мразь, но это не совсем так. Просто я живу в свое удовольствие, по своим принципам и ощущениям: ухожу, когда не держат; не прихожу, когда не ждут; ну и все в таком роде. Гедонист я, короче.

Наконец-то сказал это слово на «ге».

Немного о семье. Мне повезло с родителями, Царство им Небесное. Они никогда не понуждали меня делать что-либо не по своей воле, не ревновали к безусловно светлому и великому будущему, а только радовались моим успехам. Да, тоже достаточно нетипично для Беларуси, где малоземелье или нехватка жилплощадей из века в век ставили поколения на ножи. Знаете, и этого было достаточно, чтобы все мои начинания оканчивались успешно. Неограниченная детская гиперактивность вылилась в навыки по айкидо, футболу, и фортепиано. Я говорил, что прекрасно пою? Да, голос у меня красивый, чистый тенор. Даже страшно, сколько во мне талантов.

Родители построили мне квартиру, в ней и живу один. Отличная новостройка, ради которой многим приходится гробить лучшие годы на каком-нибудь вредном производстве или вечно унижаться перед боссом, на словах царь-батюшкой, а по жизни Посейдоном в винном стакане. Мне и тут повезло, хотя и с нерешенным квартирным вопросом я бы вряд ли стал другим.

Холостяцкая жизнь многому учит. Например, дважды сваренные сосиски все еще съедобны, а вот супы долго не живут в одиночестве: присоединяется плесень. В жизни холостяка много плюсов, а минус только один — ты привыкаешь к независимости по вечерам, и уже нельзя представить себе жизнь без нее.

Гибель родителей в автокатастрофе я принял так, как они бы этого хотели: логичный конец одного этапа и начало другого. Их уже не вернуть, и слезы лить нерационально. Я их помню, этого достаточно — они знают.

Сейчас я сдаю родительскую квартиру, и позиция рантье меня вполне устраивает. Периодические подработки фрилансом позволяют иметь жизнь, которой достойны любвеобильные генерал-лейтенанты на пенсии. Да, мои финансы поют любовные серенады, они меня любят. К тому же за обучение в Институте журналистики платит госбюджет, потому что я сирота. Социально ориентированное государство все-таки, это вам не шутки. Кому-то же здесь должно житься хорошо.

Кто-то из вас назовет меня мажором, золотой молодежью, разбалованным сынком. Я не обращу на это внимание, мне всегда будут завидовать — это давно не секрет. Как-то завистники подобрались слишком близко: одна моя любовница в незначительной ссоре выкрикнула, что смерть родителей стоит дешевле, чем все то, что у меня есть. Такой стремительной девальвации сформированного о человеке образа я больше не переживал. Никогда не понимал, зачем завидовать, если можно просто изменить свою жизнь сообразно своим о ней представлениям. Но нет, этот порок в этих широтах никогда не исчезнет.

Честно говоря, Беларусь была бы идеальной, если б не была населена людьми. Или хотя бы заселена теми, кто умеет радоваться тому, что у них есть. Да, понятно, жестокие войны, недогеноциды и перманентный голод научили выживших бояться, скрывать, унижаться, лгать и завидовать, но ведь не в нашем поколении, и не в поколении наших отцов. А они всё боятся, всё ноют, всё ненавидят. И все эти люди составляют серо-черное болото одинаковых сутулых плеч и опущенных в землю глаз. И в этом болоте рожден я.

Вообще-то тяжко очень жить в окружении лиц, только что будто бы испытавших национальное унижение, проигравших третью мировую войну, или случайно нагадивших себе на руки без возможности смыть. Какое-то время я хотел стать таким же, как эти люди, ведь разве можно кем-то другим? Можно.

Однажды мне крупно повезло, и я съездил в Италию по программе помощи детям из чернобыльской зоны. Не то чтобы я как-то пострадал от этой катастрофы, просто мои родители любили дружить с ответственными и волевыми людьми, которые по счастливой случайности занимали важные государственные посты. И в этой Италии я увидел, как человек умеет любить жизнь и радоваться ей. Неудивительно, что итальянцы проиграли все войны — они были просто созданы, чтобы танцевать и пить вино, а не погибать в угоду Марсу.

С тех пор я начал дистанцироваться от всей духовной нищеты, что стала национальной идеей Беларуси. Сказать, что было тяжело, значит ничего не сказать: чем больше я поднимался над болотом, тем больше нечисти липло к моим рукам в надежде вырваться из него же, но за мой счет. Но нельзя помочь тем, кто не хочет помочь себе сам, и я забывал их имена, телефоны, высматривал что-то интересное на другой стороне улицы, когда они шли навстречу. А ведь среди них было много друзей детства.

Нельзя жалеть.

Как-то смотрел программу про Хиллари Клинтон, она как личность меня серьезно впечатлила. Ее девиз: «Никогда не жалеть о прошлом». И правильно! Я решил действовать по той же схеме. Все, что было сделано мной плохого, оставалось в прошлом. Чтобы очистить совесть, на самом деле, достаточно извиниться или рассказать правду. И жалеть больше не о чем. Хотя нет, немного жалею: что такой прекрасный девиз использует поехавшая головой феминистка.

Подведем промежуточный итог: женщины меня любят, деньги меня любят, жизнь меня любит, голова на месте! Что мне еще надо? Звучит слишком хорошо, правда? Вот и я так думаю.

Я понял это всего несколько месяцев назад: на фундаменте из такого потенциала просто обязан быть прекраснейший обелиск, заметный из любой точки земли, даже несмотря на то, что та круглая. Я обязан стать великим, и готов им быть сначала в Беларуси, а потом через Европу и на всей Земле. Для этого мне останется лишь много работать, и ходить в любимчиках у Фортуны.

Насчет удачи можете не беспокоиться, кажется, надо мной светит та самая счастливая звезда: в единственный раз в казино я увеличил свой банк в 200 раз, на экзаменах всегда попадались легкие билеты, никогда ничего не ломал и не попадался.

Было пару угроз для жизни, но я тут с вами треплюсь, значит, я еще живу. С каждой такой угрозой я сильнее уверялся в необходимости получать удовольствие от каждого мгновения жизни. Это как обязанность — заметить положительное и проигнорировать негатив, навязываемый подсознанием или извне.

В этой стране отовсюду слышишь «смысла жизни нет», «нет перспектив» и «мы рождены быть грустными, грустными и помрем». Я скажу так: никто никогда не узнает смысла жизни, а все остальное — догадки слепых бездомных о брошенной им монетке по звуку. Поэтому жить нужно так, как ты хочешь. Жить нужно так, чтобы каждое мгновение приносило удовольствие. Жить нужно так, чтобы потом ни о чем не жалеть. Жить нужно так, чтобы на твоих похоронах люди искренне плакали!

— От счастья?

Боря не понял моего вопроса.

— В смысле, когда закончишь университет, от счастья ты будешь вне себя, или от отчаяния?

— А, нет, Максим, ты не так понял. Я говорю, что это выбьет из привычной колеи, и надо будет перестраиваться, жизнь перестраивать. Там и радость, и отчаяние найдет место, но суть в другом.

Скоро должен был вступить в свои права декабрь с охапкой последних дней года. Мы с Борей, как обычно, стояли за барной стойкой одного из дешевых питейных заведений под названием Центральный, который привлекал нас своей дешевостью и питейностью. Его, к слову, грозились закрыть, потому что сосуды с алкоголем сюда приходили опрокинуть представители всех слоев общества, а такая демократия всегда выглядит со стороны невыносимой. Из этой забегаловки можно было попасть в продуктовый магазин на втором этаже, что было дополнительной отдушиной для бережливых к деньгам. Несмотря на запрет, мы часто покупали там по бросовым ценам алкоголь в разнокалиберных тарах. Главное помнить простую истину: нельзя путать автовокзал Центральный и алковокзал Центральный. Оба помогают вырваться из страны, но только второй делает это богоугодным способом.

Боря открыл две стеклянные поллитровки, спрятал пробки в карман и, отпив по глотку, влил туда водку из припрятанной во внутреннем кармане чекушки.

— Как идет строительство?

— Думаю, где-то на две стены уже есть. Хочу сразу набрать их с запасом, чтобы точно обклеить всю комнату. А то прикинь, начну клеить, а их не хватит. Мой перфекционизм будет изнасилован.

У Бори была своя промежуточная цель в наших пьянках. Он собирал жестяные пробки от пива, выпитого им и его друзьями, чтобы потом наклеить их вместо обоев в своей комнате. В общем, постмодерн бил ключом Борю по голове. В духе современной эклектичности в нем уживался не только латентный дизайнер, но и политолог:

— Видал, что хохлы учудили?

— Евромайдан, что ли?

— Ну, да. Я думаю, что-то будет. Просто так у них такие вещи не заканчиваются, — резюмировал Боря — самый преданный мне товарищ за этой барной стойкой. Он мой ровесник и будущий коллега, если мы, конечно, закончим исторический факультет. Его конек — умение выбирать тему для разговора. Мне иногда кажется, что Боря научился этому мастерству из-за панической боязни пауз в разговоре.

— Да, у них каждые десять лет принято делать «майданы». Традиция такая. С другой стороны, так и проявляется демократия.

Бес встретил мою реплику одобрением. Бес, потому что его зовут Борис Евгеньевич Сулима, и из инициалов получается БЕС. Ему эта аббревиатура не нравилась, и, в принципе, очевидно почему. Уверен, его родители очень сильно смеялись, когда придумывали Боре имя, ведь по святкам из вариантов были еще Валерий и Петр: БЕС, ВЕС или ПЕС. В общем, везение бывает и таким.

— Знаешь, что самое страшное можно увидеть в жизни? — это моя попытка выбить его из молчания.

— Твое отражение в зеркале? — это его ответ.

— Почти, — да, он сбил ценность моей следующей шутки. — Как мой мамон трясется в ритм биению сердца.