Читаем Ничто и глупости онлайн бесплатно

*цензура*

Пидорас Вадим нервно покуривал сигаретку на семнадцатом этаже бизнес-центра. Его диалог прервала одна можевистая дама сорока лет:

– Извините, у вас не будет сигареты?

– Пошла нахуй, падла! Ты сначала деньги зарабатывать научись, чтобы к людям подходить.

Дама отшатнулась в истерическом страхе.

– Я не понимаю! как можно стрелять сигареты в двух тысячах двадцатом году!.. Проблядь ебаная.

Вадим докурил и сбросил окурок вниз. Тот пал на причёску одного господина. Вадим поскорее выбежал из балкончика в свой кабинетик.

Через мгновение дверь вспотела от напряжённого стука: в неё стучал и насиловал её ударами тот самый господин с окурком в причёске. Он, естественно, не вынул из волос его, так как иначе нельзя было предъявить обвинение пидорасу Вадиму. Дверь в итоге поддалась.

– Господин человек курящий, я дико извиняюсь, – украдкой начал окурочный мистер, – но вы подкинули мне свинью! и прямо, знаете ли, в волоса… Я требую, извините, не знаю, как вас зовут, чтобы вы извинились и возместили ущерб, причинённый моей причёске (я ведь только из барбер шопа).

– Ты, этакое падло, не гони бочку на честных людей! Ты ведь, оно того, деньгами своими всё щеголяешь (вон – из барбер шопа! видите ли), а я должен перед таким продажным мышем извиняться? Я только харкну тебе в ебало! Тьфу! – и харкнул Вадим.

Мужчина, свесивши голову и честь, присмирев, вышел вон.

Вечером пидорас Вадим словил такси и бегом – в дом. Там поджидала жена и детишки, которых он искренне любил и совсем не был с ними таким же грубым, как с другими, незнакомцами. И считали Вадима пидорасом только другие пидорасы. А уж утро нашло.

Мой друг однажды решил устроиться на работку. Вшивое, конечно, дело, но не умирать же… Пошёл он, значит, в одну фирму, продающую пылесосы. Заходит в кабинет, прежде постучав, и говорит:

– Здравствуйте, я по объявлению, мне работа нужна.

– Здравствуйте-здравствуйте! Скажите…

И тут пошёл разговор. Складно выходило и мой друг даже как-то особенно почувствовал себя в себе, какое не бывало и в родных стенах бессменной квартирки… Ну, значит, подходит диалог к концу, а мой друг уж полон предвкушения, что вот! идёт! на работу с портфельчиком! А в конце месяца – зарплата! Не, ну как же замечательно всё-таки!

В общем, всё – диалог завершился и тут нервы Валдиса (прошу прощения за то, что сразу не представил его имя) ошалели, сдали напрочь. Он весь как-то затрясся изнутри, забегал непонятно, почему, но снаружи виду не подавал, стоял смирно. Вот и попрощаться вздумал интервьюер; вот и Валдис принялся собираться выходить из кабинета, а нервы в это время совсем пошатнулись, деформировавши самого Валдиса.

– Ну, до свидания. Приятный вы человек и сотрудник компетентный будете. Да и в целом, знаете ли… Отлично как-то! Спасибо, что именно в нашу фирму пришли устраиваться, – сказал начальник, улыбнулся искренне и уже Валдису оставалось просто уйти. Даже другие какие-то помощники, сотрудники вошли в кабинет, чтобы что-то там подписать, лишив тем самым потенциальной неловкости самый момент прощания.

Но, говорю же, нервничал сильно он! От нервов не туда и пошёл. Открыл, значит, дверь и вошёл. В шкаф. Закрыл дверь за собой. Что тут было! Он, не решившись выйти из шкафа сразу, принялся думать, как извернуться так, чтобы всё оказалось в пределах нормы. Пока думал, время шло, а значит и мысль о том, чтобы выйти из шкафа, становилась всё более неадекватной. Уж совсем застрял там, под своим барьером друг мой. А эти-то стоят, смотрят и знают! что он там-то! Ну не выходить же из шкафа, когда ты там, как глупец, просидел целую минуту! Ну и зáжил там Валдис. Да и… как бы это сказать… неплохо жить начал. Калачиком свернётся, ночью обычно такое происходило, накроется начальниковой шалью, уснёт. На утро ест печенье (знаете, такое… трубочкой… которое как раз в щель замочную пролезть может). Откуда печенье? – спросите вы. А начальник перед уходом домой, в конце смены, каждый раз просовывал. Ну не открывать же шкаф с человеком, который туда добровольно вошёл жить. Неловко как-то это!

Начальник право хорошим человеком оказался: сделал дырочку сверху – для воды (воткнул туда воронку и минералочку к валдису поливал, а тот – рот открывал и пил); сделал дырочку снизу – для человеческих отходов. Так и жили…

Через полгода даже как-то сблизились: начальник, бывало в особенно романтические вечера, когда луна закруглеет, прильнёт к шкафу, улыбнётся и достанет из-за пазухи ручку и бумажку. Сидит, прихихикивает, поглядывает на луну – записочку пишет. Потом сунет в щель и глазки его так загорятся! так засветятся!

К сожалению, через несколько лет здание снесли. Начальник, понурый, совершенно умалишённый, нечеловеческим образом удалился прочь, не захватив шкафчика, не открыв его тоже.

В домике напротив вечного магазина жил парень шестнадцати лет. Его интересовали оккультные обряды, клубничный морс и вырезки из редкого журнала «Пергамент». В другие дела лезть ему совсем не хотелось, а без своих дел жить даже не мог. Но, правда, был этот паренёк с именем Саша немножко умственно отстранённый, олигофрен. Эта его особенность чаще всего проявлялась в неправильном понимании того, что он узнавал. И делал он далеко идущие выводы, совершенно не задумываясь о том, насколько это вообще возможно и логично.

Однажды Саша прочёл кое-какой рассказ, где подчеркнул для себя некоторые рассуждения об Абсолюте. Загорелся, в общем, Сашка… Он захотел превзойти Творца: вместо того, чтобы пытаться превратиться в Него и, уже будучи Им, попробовать низвергнуться до самого примитивного существа, дабы приблизиться к Ничто, Саша решил, что лучшим решением будет иное – полное безумие. То есть некий выход из рассудка, но без выхода в Ничто, что не под силу примитивному Абсолюту.

… Но как ни старался Саша, всё равно – ничего не выходило. Пил краску, бегал по коридору и по полю, снимал, бывало, тело, скушывал его в ванне, но по итогу – тщетно. Решил тогда Александер записаться в клуб безумия, который он нашёл в редком журнале «Пергамент». Позвонил:

– Здравствуйте, я бы хотел записаться в клуб… да.

– Здравствуйте, приходите пожалуйста по адресу…

И пришёл.

– Здравствуйте, я бы хотел вступить в ваш клуб… да.

– Прошу, потеряйте сознание и проходите, мистер длинный ус, – сказала морщинистая женщина двадцати одного года.

– Извините, я не совсем понял…

– Это неважно, я пошутила, – снова гаркнула женщина.

– Так, а что…

– Вы, это самое, – опять перебила Сашу эта эфемерная в плане соотношения сущности и тела дама, – снимайте обувь – у нас прибрано.

– Да, конечно, а что, собственно, нужно для безумия сделать?

– Возьмите эту плоть Настеньки и скушайте пожалуйста. Это мы на её шестнадцатилетие сжарили. Эх! Видели бы вы какой праздник закатили!..

Саша опешил и мгновенно побледнел душой; теперь уже хотел парень поскорее убежать и навсегда – до самой смерти (желательно, спокойной) быть в уме и здравии. Но тело не давалось.

– Снимите обувь – говорю же вам, ведь прибрались сегодня только – и тело сбросьте, а то что нам? – снова убираться? – прогорланила женщина и подняла волоса к потолку, где приколочен был скелет.

Сашка уж совсем тут потерял рассудок и действовал дальше неизвестно самому себе.

– Извините, я передумал. Мне матушка груш сказала купить, а я тут у вас…

– Груши – это хорошо, но вам придётся скушать ножку.

Александр противился ещё, конечно, но когда вошёл мужчина лет сорока пяти, огромного телосложения, с выпуклым садистским намерением, то тут парень принялся забивать свою внутренность острыми камнями, чтобы не получилось противоречия, ведь некуда было теперь… теперь – надо есть.

Удивило до мурашек парня то, что ему показалось мясцо сжаренной девочки самым вкусным в его жизни. Очень испугался удовольствия Сашка, так испугался, как никогда прежде. И заплакал от эмоциональной необычности.

… После съеденного Саша получил предложение полизать асфальта. Он согласился. И вот они втроём тёрли язычками, увлажняющимися об мокроту каменных пор (недавно дождило), твёрдость, причмокивая. Прохожие шарахались в стороны.

Дальше ребята полоскали глупости в лесной яме, прихихикивая, сося чупа-чупсы.

– Друзья, а моя майка, я так полагаю, сжалась из-за ледяной водицы. Теперь мне нечего… – сказал мужик, почёсывая внутренность роговицы.

– Ну вот ещё… Майки нам и не нужны… Они сильно смрадны! – ответила ужасно раздражённая женщина.

– А почему же?

– Они сделаны из моей мамы, а она была неотёсанной женщиной…

– Верно говорите, – подхватил поголубевший Саша, – я вот раньше только и делал, что в ванне просиживал дни и вечера. А мои соседи меня полоумным считали за то. Что сказать… глупые люди, ходили, знаете ли, воняли… Жаль, что тогда тело не удалось сбросить или докушать, ведь теперь приходится исхитряться более необычно, чтобы обезуметь.

… Так и было. Они кучерявились, сновали по ложбинкам собственных сознаний, чтобы предотвратить рассудок, ложились в тихую похотливую мысль.

Но постепенность их сгубила и все они просто-напросто переменились в существе, но никак не обезумели.

… Решили принять радикальные меры… Сейчас их можно увидеть в кошкиных ушках, заботливых мамочкиных улыбках, трупиках бабочек. Они так и продолжают насмехаться над бытием, но страдают от отсутствия обособленности. Теперь они все лишь Абсолют.

Интересное время у нас сейчас. Вот, например, Анька вместо того, чтобы работать проституткой, мёрзнущей каждую зиму на обочине, занимается цивильной и, что самое главное, – денежной профессией – показывает на камеру женские особенности. Её просят за двадцать пять токинов стянуть с грудей накидку – делает, за шестьдесят – полностью оголяется и мяукает, за сто пятьдесят – дивно лижет собственные органы…

Как-то раз Аньке задонатили около пятнадцати тысяч токинов одним человеком. Что тут началось! Она, любяще улыбалась, благодарила всеми возможными фразами литературного искусства и спрашивала, что ей за такую небесную сумму надо сделать…

Ей, когда она пришла на квартиру к донатеру (по его просьбе, естественно), дали некоторое заданьице, заключающееся в ублажении…

… выполнив первую просьбу, Анька направилась вниз по лестнице, вынырнула лисой из подъезда и начала стоять неподвижно, отстранённо, вдыхая осеннее утро, трупную листву, внушая отвращение возвращающимся с ночной смены грузчикам… Трупную листву… да… Но затем последовала вторая просьба, тоже заключающаяся в ублажении, отказать которой было не с руки.

Подъехал затонированный большой автобус с надписью «ритуальные услуги». Мутные мужчины одного вида вынесли худющий светло-коричневый гроб, в котором прилично лежал мёртвый дедушка.

– Соси деду, – кратко, не считая эту просьбу за особенную, проговорил донатер.

Принялась Анька. Никак не получалось у неё… заплакала.

– Что же ты, бестолочь, ревёшь, а? – крайне иронично, с оскаленной ухмылкой сказал донатер. – Ты что ли влюбилась в деда? Понравился он тебе, да?

Анька тем временем захлёбывалась во влажной истерике.

– Ну так полезай к нему – не стесняйся. Давай-давай.

Донатер улыбнулся очень заботливо, прошёлся нежно по волосам девушки и резко добавил, неожиданно упав в неконтролируемую злость:

– Ты, сука, будешь знать, как из интернета вылезать в твоём положении! Шлюха!

Она окаменела, а зрачки развернулись до вселенского масштаба, до всеобъемлющей трагедии.

– Полезай к деду, – без доли сомнения приказал донатер, – там тебе и покой будет.

Отвезли к вырытой ямке, спустили туда гроб, заколоченный золотыми гвоздями, поставили прощальную музыку.

Так и закопали двоих человеков: одного трупика и одну живую.

А на поминках донатер плакал больше всех. Только спустя месяц он смог найти новую модель.

Леопольд Васильев был звездочёт. По пятницам он любил сходить в кинотеатр, а после просмотра фильма оканчивал прогулкой по сонной улице.

Третьего дня (то есть 15 октября) Леопольд закончил считать созвездия галактики, которая была обнаружена как раз после того, как долетел до Сатурна Аурели. 16 октября уже во всю шла работа, связанная с некоторым открытием. И вот вчера (17 октября) произошло всеобщее удивление, как будто вся система человеческого восприятия пошатнулась: оказывается, подобранные ракурсы с двух точек (с Земли и с Сатурна) сложились в единую картинку так, что Директор обсерватории уверенно произнёс на весь мир: «Открылось новое! Наше представление о мире оказалось очень примитивным, ведь теперь найден объект, вероятно планета, являющая собой четырёхмерную фигуру». Это вдохновило всё пространство вчера. И сегодня (18 октября) Леопольд отправлялся нахуй.

*цензура*

В детстве я совершенно не сталкивался с кладбищами. Повзрослев, я заметил некоторую тягу к ним. Там тихо, спокойно, мирно, осмелюсь даже сказать, что как будто это место отличается от других абсолютным блаженством достигнутой цели. Я имею ввиду, что кладбище как бы имеет определённо выполненную когда-то цель и после выполнения цели оно облеклось в новую форму существования, в котором – как же это радостно! – нет конкуренции, пресловутой борьбы для соблюдения баланса.

Я ходил на разные кладбища и как-то они меня не цепляли что ли… Нет. Точнее – они разочаровывали. Мои ожидания не то что не оправдывались, но действительность проходила вскользь и получалось призрачное ощущение, которое нельзя было воспринять даже призрачным и в конце концов чувствовалось следующее: ожидаемое действо происходило, ожидаемый эффект реализовывался в ничто. Короче, я только на одном городском кладбище, в центре города, мог поймать всё, наверное оттого, что оно располагалось в лесу.

Позже я растерял и его. Непонятное чувство. Я хотел очень сильно настоящего кладбища, я бы даже сказал кладбищенского искусства. Я хотел именно чего-то выделяющегося среди призрачного, ненастоящего и всё не мог отыскать. Мне приходило в голову сравнение с Егором Летовым. Но такого кладбища найти не удавалось.

Спустя года два, уже потаскавшись по многим местам, я впал в глубокое отчаяние. Немного оправившись, хотя это почти не было заметно, решил посетить могилу Егора Летова (уже в который раз) с надеждой, что как-нибудь по-иному предстанет передо мной захоронение. И… как-то не выходило… Кладбище оставалось таким же противно-тривиальным, жалким, лицемерным; и ведь оно обнимало Егора Летова – человека противоположного этому пафосно-никакому кладбищу.