Читаем Ничто онлайн бесплатно

Annotation

Семиклассник Пьер-Антон решает, что ничто не имеет смысла. Он покидает школу, забирается на сливовое дерево и намеревается остаться там навсегда. Сверстники хотят во что бы то ни стало доказать ему, что смысл есть, и они его непременно найдут, создадут — они возведут целую гору смысла! Ради смыслоприношения ребята расстаются с самым ценным, что у них есть: велосипедом, комиксами, личным дневником… Но постепенно обстановка накаляется, одноклассники становятся все более одержимыми и жестокими, и в какой-то момент все заходит слишком далеко. Современный «Повелитель мух» — захватывающий, провокационный экзистенциальный роман.

Дизайн обложки Марии Касаткиной

Янне Теллер

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

notes

1

2

3

Янне Теллер

Ничто

I

Ничто не имеет смысла,

я давно это знаю. Поэтому

ничего делать не стоит,

мне сейчас это стало понятно.

II

Пьер Антон ушел из школы в тот день, когда понял, что ничего делать не стоит, так как ничто не имеет смысла.

А мы все остались.

И хотя учителя после ухода Пьера Антона старались поскорее навести порядок в классе, а также в наших головах, его частичка все равно в нас застряла. Может, потому все так и получилось.

Наступила вторая неделя августа. Из-за палящего солнца мы были ленивыми и раздражительными, резиновые подошвы кроссовок прилипали к асфальту, яблоки и груши уже созрели настолько, что прямо просились в руку для броска. По сторонам мы не смотрели. Был первый учебный день после летних каникул. В классе пахло чистящими средствами и царившей здесь долгое время пустотой, в окнах виднелись невероятно четкие отражения, а на доске не было меловой пыли. Парты стояли по две ровными рядами, словно прямые больничные коридоры, — подобное случалось только раз в году, именно в этот день. Седьмой А.

Мы расселись по местам, не желая нарушать этот порядок привычным раздолбайством.

Всему свое время. Устроить хаос еще успеется. Только не сегодня!

Эскильдсен встретил нас той же шуткой, что и каждый год:

— Радуйтесь сегодняшнему дню, дети. Не будь школы, не было бы и каникул.

Мы засмеялись. Не потому, что шутка была смешной — смешной была сама ситуация.

И тут поднялся Пьер Антон.

— Ничто не имеет смысла, — сказал он. — Я давно это знаю. Поэтому ничего делать не стоит. Мне сейчас это стало понятно.

Он спокойно нагнулся и убрал в сумку все, что только что вынул. С безразличием на лице кивнул на прощание и покинул класс, не закрыв за собой дверь.

Дверь улыбалась. Я это заметила первым делом. Пьер Антон оставил ее приотворенной, и она, словно посмеивающаяся пропасть, готова была поглотить меня там, снаружи, поддайся я искушению и пойди следом. Кому она улыбалась? Мне, нам. Я оглядела класс и по неприятной тишине поняла, что остальные тоже обратили на это внимание.

Мы должны чего-то достичь.

Достичь чего-то значит стать кем-то. Громко об этом не говорили, да и тихо тоже. Это просто ощущалось в воздухе, или во времени, или в ограде вокруг школы, или в наших подушках, или в отслуживших свой срок мягких игрушках, которых несправедливо ссылали на чердаки или в подвалы, и они лежали там, собирая пыль. Раньше я этого не знала. Улыбающаяся дверь Пьера Антона рассказала об этом. Умом я еще не дошла, но вдруг кое-что поняла.

И испугалась. Испугалась Пьера Антона.

Испугалась, испугалась сильнее, очень испугалась.

Мы жили в Тэринге, предместье довольно крупного провинциального города. Там было не то чтобы совсем респектабельно, но почти. Об этом нам часто напоминали, хотя громко не говорили, да и тихо тоже. Аккуратные домишки из желтого кирпича, красные коттеджи, окруженные садами, новые серо-коричневые таунхаусы с садиками перед входом и еще квартиры, где жили те, с кем мы не играли. Еще имелись старые фахверковые дома и хутора, которые, перестав быть фермами, теперь относились к городу, и несколько белых вилл, где обитали граждане чуть более почти респектабельные, чем все мы.

Школа в Тэринге находилась на пересечении двух улиц. Все, кроме Элисы, жили на одной из них под названием Тэрингвай. Иногда Элиса делала крюк, чтобы вместе с нами дойти до школы. Это было до того, как Пьер Антон оттуда ушел.

Пьер Антон жил с отцом в коммуне на Тэрингвай, 25, — когда-то там была ферма. Отец Пьера Антона и члены коммуны были хиппи, застрявшими в шестьдесят восьмом году. Так говорили наши родители, и хотя мы не совсем понимали, что это значило, все равно повторяли за ними. В садике перед домом возле дороги росло сливовое дерево. Большое, старое, изогнутое, оно склонялось через ограду, искушая нас красноватыми сливами сорта «виктория», до которых нам было не дотянуться. Раньше мы прыгали, чтобы их достать. Но теперь перестали. Пьер Антон ушел из школы, чтобы засесть на сливовом дереве и кидаться недозрелыми плодами. Какие-то в нас попадали. Не потому что Пьер Антон целился, оно того не стоило, заверял он. Просто дело случая.

А еще Пьер Антон кричал нам вслед.

— Все бессмысленно! — заорал он однажды. — На самом деле все начинается, чтобы закончиться! Не успели вы родиться, а уже умираете. И так со всем.

— Земле четыре миллиарда шестьсот миллионов лет, вы доживете максимум до ста! — прокричал он в другой раз. — Даже не стоит заморачиваться! — И продолжил: — Все это просто большая пьеса, главное в которой — уметь притворяться и делать это лучше других.

До сих пор ничто не указывало на то, что Пьер Антон самый умный из нас, но тут мы вдруг это поняли. Что-то такое он нащупал. Хотя мы и не осмеливались в этом признаться. Ни родителям, ни учителям, ни друг другу. Даже себе. Мы не хотели жить в мире, о котором говорил Пьер Антон. Мы должны чего-то достичь, кем-то стать.

Улыбающаяся дверь, ведущая наружу, не искушала нас.

Ни капли. Абсолютно!

Вот мы это и придумали. «Мы» — может, слегка и преувеличено, ведь на самом деле на мысль нас навел Пьер Антон.

Это произошло однажды утром, после того как две твердые сливы одна за другой попали в голову Софи и она ужасно рассердилась на Пьера Антона, потому что он так и сидел на том дереве, лишая нас присутствия духа.

— Ты просто торчишь там и пялишься перед собой. Думаешь, так лучше? — закричала Софи.

— Я не пялюсь перед собой, — спокойно ответил Пьер Антон. — Я смотрю на небо и упражняюсь в ничегонеделании.

— Нет, пялишься, тупо пялишься! — в ярости заорала Софи и швырнула палку в сливовое дерево и Пьера Антона, но та приземлилась гораздо ниже — на изгородь.

Пьер Антон засмеялся и закричал так, что слышно было даже в школе:

— Если на что-то стоит сердиться, значит, чему-то стоит радоваться. Если чему-то стоит радоваться, что-то имеет смысл. А это не так! — И завопил еще громче: — Скоро все вы умрете, вас забудут, вы превратитесь в ничто, так что начинайте готовиться прямо сейчас!

Вот тут мы и поняли, что нужно снять Пьера Антона с этой сливы.

III

У сливы много веток.

Много длинных веток.

Слишком много слишком длинных веток.

Школа в Тэринге была большая, двухэтажная, из серого бетона, прямоугольная. В целом очень уродливая, но мало кто из нас успевал об этом задумываться, особенно теперь, когда все время мы тратили на то, чтобы не задумываться о словах Пьера Антона.

И все же тем вторничным утром, через восемь дней после начала учебного года уродство школы вдруг настигло нас, словно целая пригоршня горьких слив Пьера Антона.

Я вошла через ворота вместе с Ян-Йоханом и Софи на школьный двор, за нами следовали Рикке-Урсула и Герда, мы завернули за угол и, увидев здание, вдруг замолчали. Каким образом — объяснить сложно, но Пьер Антон будто заставил нас приглядеться. Словно ничто, о котором он кричал, сидя на сливе, обогнало нас и пришло первым.

Здание было таким серым, уродливым и несуразным, что у меня едва ли не перехватило дыхание; казалось, словно школа — это жизнь, а жизнь не должна быть такой, но таковой являлась. У меня возникло неукротимое желание побежать на Тэрингвай, 25, залезть к Пьеру Антону на сливу и смотреть в небо, пока я не стану частью этого наружного ничто и больше никогда ни о чем не буду думать. Но ведь я должна чего-то достичь, да еще кем-то стать, поэтому никуда я не побежала, а просто отвернулась и сжала руки так сильно, что ногти больно вонзились в кожу.

Улыбающаяся дверь, откройся, закройся!

Ни у одной меня возникло ощущение, что слышится зов откуда-то снаружи.

— Нам нужно что-то сделать, — тихо прошептал Ян-Йохан, чтобы идущие чуть поодаль ребята из параллельного класса нас не услышали. Ян-Йохан играл на гитаре и пел песни «Битлз», да так, что разницы между ним и оригиналом почти не было.

— Да, — прошептала Рикке-Урсула, которая, как я подозревала, слегка втюрилась в Ян-Йохана.

Герда тут же фыркнула и ткнула локтем — в воздух, так как Рикке-Урсула уже ушла вперед.

— С чем сделать? — прошептала я и ускорилась, потому что ребята из параллельного класса оказались на опасном расстоянии: среди них были задиры, которые не упускали возможности пошвыряться в девчонок резинками и сухим горохом, и такая возможность могла им представиться в любой момент.

Ян-Йохан на математике пустил по рядам записку, и после уроков наш класс собрался на футбольном поле. Пришли все, кроме Хенрика, потому что Хенрик — сын учителя биологии, а рисковать было нельзя.

Стояли очень долго, болтая о разном и притворяясь, что не думаем все об одном и том же. Но в конце концов Ян-Йохан расправил плечи и несколько торжественно заявил, что мы должны внимательно его выслушать.

— Так больше не может продолжаться, — начал он речь и так же ее и закончил, коротко изложив то, что мы и так знали: больше нельзя делать вид, что смысл есть, пока Пьер Антон сидит на сливе и кричит, что никакого смысла нет.

Мы только пошли в седьмой класс, но шагали в ногу со временем и имели достаточно жизненного опыта, чтобы понять: в этом мире важно не то, что есть на самом деле, гораздо важнее, как все выглядит. Во всяком случае главное — достичь чего-то, что походило бы на что-то. Мы как-то слабо и неотчетливо понимали, что представляет из себя это что-то, но, во всяком случае, оно не заключалось в том, чтобы сидеть на дереве и бросаться с него сливами.

Пусть Пьер Антон не думает, что может нас переубедить.

— Он наверняка спустится, когда наступит зима и слив больше не будет, — сказала Красотка Роза.

Это не очень-то помогло.

Во-первых, вовсю светило солнце, обещая оставаться на небе еще много месяцев до наступления зимы. Во-вторых, Пьер Антон вполне мог сидеть на сливовом дереве и зимой, когда слив больше не будет. Просто оденется потеплее.

— Значит, вам придется его отдубасить. — Я посмотрела на мальчишек, ведь было абсолютно ясно, что, даже если мы с девчонками слегка его поцарапаем, тяжелую работу им придется взять на себя.

Мальчишки переглянулись.

Идея показалась им не такой уж хорошей. Пьер Антон был крепким, приземистым, с веснушками на носу, который он сломал в пятом классе, когда ударил головой девятиклассника из школы в центре города. Несмотря на сломанный нос, Пьер Антон вышел победителем. Девятиклассник попал в больницу с сотрясением мозга.

— Драться — плохая идея, — сказал Ян-Йохан, остальные мальчишки закивали.

Больше эта тема не поднималась, но, по-моему, у нас, у девчонок, уважения к ним поубавилось.

— Нужно помолиться Господу, — сказал Благочестивый Кай, чей отец был какой-то шишкой среди пиетистов, да и мать, кажется, тоже.

— Заткнись! — прорычал Оле и ущипнул Благочестивого Кая, да так, что тот завопил, как недорезанный петух, и все не затыкался, так что нам пришлось вмешаться, чтобы его крики не привлекли школьного сторожа.

— Мы можем на него нажаловаться, — предложила Крошка Ингрид, которая была такой маленькой, что мы порой забывали о ее существовании.

Но в тот день мы о ней вспомнили и ответили почти хором:

— Кому?

— Эскильдсену.

Крошка Ингрид заметила наши скептические взгляды. Эскильдсен был нашим классным руководителем, носил черный плащ, золотые часы и не любил проблем: ни больших, ни маленьких.

— Тогда директору, — не отступала она.

— Директору, — фыркнул Оле и ущипнул бы Крошку Игрид тоже, если бы Ян-Йохан не вклинился между ними.

— Мы не можем жаловаться ни Эскильдсену, ни директору — никому из взрослых, потому что, если пожалуемся на Пьера Антона, сидящего на сливе, придется объяснять, почему мы жалуемся. И потом придется рассказать, о чем говорит Пьер Антон. Но это исключено, так как взрослые будут не в восторге от того, что нам известно, что смысла никакого нет и все просто притворяются. — Ян-Йохан развел руками, а мы представили армию экспертов: педагогов и психологов, которые начнут с нами беседовать, обследовать нас и убеждать, пока мы наконец не сдадимся, притворившись, что смысл на самом деле есть.

Ян-Йохан был прав: это просто трата времени, которая ни к чему не приведет.

Какое-то время все молчали.

Прищурившись, я взглянула на солнце, а затем перевела взгляд на белые футбольные ворота без сетки, на площадку для метания ядра, на маты для прыжков в высоту и дорожку для стометровки. Легкий ветерок колыхал буковую изгородь, окаймлявшую футбольное поле, и мне вдруг показалось, что сейчас урок физкультуры и обычный день, и я почти забыла, почему нужно снять Пьера Антона со сливы. «По мне, так пусть сидит там и орет, пока не сгниет», — подумала я. Но не сказала. Мысль казалась верной, лишь пока была у меня в голове.

— Давайте кидаться в него камнями, — предложил Оле, а затем последовало долгое обсуждение: откуда брать камни, каких размеров и кто будет кидать, так как идея хорошая.

Хорошая, очень хорошая, лучшая.

Других у нас не было.

IV

Один камень, два камня, много камней.

Камни лежали в тележке Кая, которую он, вообще-то, использовал каждый вторник после обеда, чтобы развозить местную газету, а в первую среду месяца — приходскую. Мы притащили камни с речки, где было полно больших круглых булыжников, так что тележка оказалась тяжелой, как мертвая лошадь.

Кидать стали все.

— По крайней мере, по два каждому, — распорядился Ян-Йохан.

Оле следил, чтобы никто не мухлевал. Вызвали даже Подлизу Хенрика, и тот швырнул свои два камня, которые и близко не попали в сливовое дерево. Камни Майкен и Софи приземлились чуть ближе.

— Похоже, ничто вас напугало! — заорал Пьер Антон, глядя, как камень Рикке-Урсулы убого шмякнулся у изгороди.

— Ты сидишь там только потому, что твой отец застрял в шестьдесят восьмом! — прокричал Большой Ханс и швырнул камень так, что тот пролетел и врезался в сливу — мякоть разлетелась во все стороны и смешалась с грязью.

Мы загорланили.