Читаем Ни днем, ни ночью онлайн бесплатно

— Хельги, дурень ты. И я с тобой дурнем стал. Ворогу, да в пасть лезем. Ныне в словенских* весях сам знаешь чего. Людей Хороброго* стращать идем? Чего молчишь, бедовый? Погибели ищем? — крепкий бородатый мужик прищурился, выспрашивал.

— Ты сам в мой десяток подался, чего ж теперь спохватился? Оставался бы в Новограде, да в теплой клети. Молодуху какую сыскал, она б согрела тебя, — Хельги оправил тяжелую варяжскую* опояску и крепко ухватил поводья: шли верхами от княжьего городища вдоль Волхова уж не один день.

— Постыло, невесело. Не хочу помирать в дому, лучше уж при тебе, полоумный, в чистом поле, да с мечом в руке! — Звяга стукнул по колену кулаком, какой виделся не меньше дитячьей головы.

От его окрика тяжелый коняга пряднул ушами и заплясал под дядькой. Звяга принялся ругаться, с того и лошадь его приземистая заметалась, едва не уронив седока в дорожную грязь, жирную и обильную после весенних дождей.

— Дядька, ты глотку-то не рви, — Хельги хохотнул. — Про тебя я все знаю, с того и взял с собой. Звяга, наказ у меня от полусотника по словенским землям прогуляться. Вызнать, как привечают дружинных Рарога*.

— А чего молчал? — Звяга почесал в бороде. — Добро, прогуляемся. Полотно уж соткано, где головы сложим, то уж давно известно. Гляди веселей, Хельги Тихий.

— А когда было иначе? — Хельги подмигнул, улыбнулся широко да белозубо, а миг спустя, прищурился, увидав вдалеке развилку, какую помнил уж десяток зим.

— Ты что? — дядька унялся и глядел теперь на Хельги боязливо. — Что с рожей-то? Опять девчонка та? Раска? А я знал, знал, что не просто так тебя понесло к словенам! Олежка*, сколь знаю тебя, а ты всё о ней. Ты ж, дурень, не ведаешь, жива ли она! А ну как муж свел в другую весь? Что лупишься? Ей сколь зим-то?

— Ныне уж… — Хельги задумался, пригладил низко соскобленную бороду, — семнадцать… Мне двадцать первая пошла, а Раска тремя зимами младше.

— Тому уж десяток зим, Олег, — дядька голосом понежнел. — Вспомнит ли тебя? Встретила семилеткой сопливой, а стала девкой. У дитяти-то память коротка, а у девки — тем паче.

— Не вспомнит, так и пусть, — Хельги свел брови к переносью. — Я зарок ей дал, я его сдержу. Звяга, она живь мою спасла. Через нее не ушел по мосту в навь*, через нее и в Ладогу* попал.

— Будет тебе, — Звяга засопел. — На драккар варяжский тебя Ивар посадил, сжалился. Помнишь, нет ли?

— Все помню, дядька, — Хельги нахмурился, с того взгляд его стал сизым, да с изморозью.

— Помнит он, — Звяга управился со своей лошаденкой и повел ее вровень с Хельги. — Сколь зим, а все не обскажешь, что за Раска такая. Всякий раз ее поминаешь в огневице. Чем зацепила тебя малая?

Хельги махнул рукой на докучливого Звягу и отвернулся. Молчал, оглядывался то на лесок хилый, то на воев своих, каких взял в дорогу. За спиной Хельги Тихого стояли три десятка русов, но ныне вел с собой не боле половины. Оно и верно, к чему пугать словен большим-то войском, да на их землице?

Дело у Хельги непростое: глянуть как примут веси варяжского руса, как посмотрят, и что прокричат вослед. Словенские завсегда стояли за Водима Хороброго, от северян носы воротили. С того и бодались всякий раз с пришлыми варягами, да поминали дурным словом нового князя с Рарогом на доспехе.

Промеж всего, у Хельги и иное на уме было, да такое, к какому шел долгонько, для какого последний десяток зим не жалел ни живота, ни рук, ни меча, ни топорика. Сколь щитов развалил, сколь друзей предал огню — не счесть, но вернулся туда, где крепенько засел его обидчик. Хельги знал, что вскоре ворог его даст ответ за все: за матушку посеченную, за отца, повешенного на березе, за братьев и сестрицу, сгоревших заживо в родном дому.

Хельги обиды не нянькал, ярость в себе взвивал, ту, которую дарит Перун Златоусый — злую, долгую, такую, какой позабыть нельзя, да просто так из головы не выкинуть. С того и носил парень на своей руке не руну варяжскую, а птицу Рарога — огневую, крылатую. И ни на миг не забывал, что словенин, пусть и под щитом князя Рюрика.

— Чего притих? Ты, Олег, нынче сам не свой, — ворчал Звяга. — Про Раску-то обскажи!

И снова Хельги промолчал, зная, что такого не обскажешь.

В страшный день, десять зим тому, Олег лишился и родни, и дома, а с ними и всей веси, какая была под рукой отца. Светлые боги сберегли его живь, но оставили одного в морозную ночь, да в сугробах в тонкой рубахе, прожженных портах и поршнях* без завязок. Хельги по сей день не ведал, как смог пройти через лес, добраться до малой веси, да привалиться к заборцу хлипкому, не осилив десятка аршин до ворот незнакомого подворья. Сидел на снегу, поминал Златоусого, просил живи для себя, чтоб стать сильным и наказать ворога, кровь его увидеть на своих руках, тем и унять горе тех, кто до времени ушел за Калинов мост. Просил удали, а получил девчонку махонькую с ясными глазами.

Хельги вспомнилась и рубашонка ее, и потертый кожух*, и косица — толстенькая, долгая — и светлые глаза. А еще голос — тоненький, писклявый, но сердитый.

— Чего расселся? — она подошла к невысокому заборцу. — Живой, нет ли?

— Живой, — прошептал и голову опустил, будто сил лишился.

Через миг услыхал рядом шажки легкие да хруст снеговой:

— Озяб? Почто в зиму-то телешом? — девчонка присела рядом с ним, заглянула в глаза. — Ты откуда, чьих?

Хельги подумал тогда, что уже ничьих. Ни семейства, ни дома, ни родни: ватага Буеслава Петеля вырезала весь подчистую. С того и засопел слезливо. Иным разом не стал бы при девчонке-соплюхе позориться, но горе подломило: нынче всего рода лишился.

— Сирота? — ее глаза распахнулись на всю ширь, а в них будто и небо чистое, и ветер вольный. Тогда и понял Хельги, что девчонка шальная, бедовая.

— Как звать-то тебя? — она тронула его плечо ладошкой.

— Олег… — раздумал малый миг, но не смолчал: — Из Шелепов.

— Велес Премудрый! — девчонка ахнула и прижала ладони к щекам. — Дядька Ждан обсказывал нынче, что Шелеповскую весь спалили. Твоя, нет ли?

— Моя, — вздрогнул и привалился тяжко к заборцу.

— Ой, мамоньки! — девчонка всплеснула руками и подалась к нему. — Вставай, вставай, сердешный! Сведу тебя в клетушку, там стенка-то теплая, угреешься.

Хельги невесело ухмыльнулся, вспоминая, как послушно потащился за девчонкой, как тяжко шагал, как ныли и противились озябшие ноги.

У малой неприметной дверцы Хельги опомнился:

— Как звать тебя? Куда ведешь?

— Раска я, Раска Строк. Приживалкой на подворье по сиротству, — она крепенько подтолкнула его в спину. — В уголку прячься и сиди тихонько. Тётька Любава увидит, ухи открутит.

Раска усадила парнишку на тюки с мягкой рухлядью, накинула на него старый потертый кожух:

— Оголодал? — и смотрела ясными глазами, да со слезой.

В ответ Хельги помотал головой и припал к теплой стене тесной клетушки, согревая озябшие руки.

— Врешь ведь, — Раска уселась рядом. — Как так есть не хотеть? Иль тебе чужой кусок горло дерет? Дуралей ты, Олежка. Нынче не поешь, завтра может и не перепасть. Ты сиди тут тихо, как мыша, я хлебца принесу. Слышь? И репки пареной. Я б и молочка дала, но тётька Любава дюже глазастая. Вмиг разумеет, что я взяла. Она жадная, аж до икоты. Ништо, я тебе взварцу теплого дам. Будешь взвар, Олежка?

Хельги вспомнил, как Раска протянула тощенькую ручонку и погладила его по голове. С того и слезы навернулись горькие: девчонка сама приживалка, да маленькая, худенькая, глазастая, а его пожалела. Взвыл, не сдюжил. А Раска поморгала, поморгала, да и сама заскулила тоненько, как щеня.

— О-о-ой, сиротка-а-а-а, — причитала ясноглазая.

А Хельги наново провалился в горе, потянулся к девчонке, обнял ее и ткнулся носом в тощенькую шею. Она и не оттолкнула, сама обняла, притулилась к крепкому парнишке, плакала-сопела.

Сколь так просидели Хельги не помнил, но знал — с того сидения горюшка поубавилось. Раска-то хоть и тощенькая, а теплая. Отозвалась ему по-добру, утешила, как смогла.

Много время спустя, девчонка закопошилась:

— Пойду за хлебцем, — вздохнула, — одежи тебе какой нето сыщу. Вольшу попрошу, он добрый.

— Не говори никому, что я тут.

Хельги хоть и в горе, а разумел: узнают его, Буеславу скажут. Чай, не простой, сын Добрыни Шелепа, а, стало быть, кровный враг обидчику. Таких живыми не оставляют, себе дороже.

— Вольша хороший, — Раскины глаза сверкнули зло. — Сбежала б из этой клятой домины, да его жалко. Обе ножки приволакивает. Мамка моя, когда живая была, говорила, что не жилец он. А я говорю — жилец! Я его обниму крепко и не пущу в навь!

— Тебя не спросят, Раска, — вздохнул. — Как боги порешат, так и будет.

— Еще чего! — взвилась девчонка, вскочила. — Не пущу, сказала! Он один у меня! Не отдам!

Хельги улыбки не сдержал, вспоминая Раскин взгляд: будто тучи набежали, заволокли теменью свет. Тогда еще не знал, что глаза ее, как небо над холодным морем, куда ходил он потом на драккаре с дружком своим, Ньялом. Его дом стоял на высоком берегу: куда ни глянь, везде вода да сизые камни. И еще ветер — сильный, злой, холодный. Воля: шальная, сладкая и вечная.

— Раска, чего лаешься? — говорил тихо, боялся, что услышат. — Тише будь.

— А ты не болтай о Вольше, — упрямая девчонка топнула тощенькой ножкой в теплом поршне. — В уголку ложись, усни. Я тебя сверху шкурой прикрою. Сейчас тётька Любава за водой меня пошлет, так вернусь и хлебца принесу.

Так и сделала: спрятала парнишку и вышла из клети, прикрыв крепенько хлипкую дверь.

И снова Хельги нахмурился, помня, как свернулся, обняв коленки руками, угрелся и дал волю злым слезам. Потом уснул: сколь горя не нянькай, а край приходит, усталость берет свое. Слаб человек, когда теряет опору.

Разбудил его в сумерках тихий шепот и сопение:

— Олежка, живой? — Раска склонилась над ним, отогнула край пахучей шкуры. — Я водицы принесла, умойся. Чумазый, вихрастый.

Она полезла в рукав и достала крепкий гребень, потянулась чесать ему волоса, да ласково так, жалеючи.

— Будет, — отмахнулся. — Уходить мне надо, Раска. Сыщут, засекут.

— Куда в ночь-то? Знобко на улице, страшно, — присела рядом и смотрела, как умывается водой из малой бадейки. — Я тебе хлебца принесла и репку. Взвар-то остыл. И вот еще…

Она потянулась к пояску бедному на рубахе, достала две резаны* и подала ему, опасливо глядя на дверь:

— Прячь, прячь скорее.

Тогда Хельги и догадался, что деньга краденая.

— Где взяла? — насупился.

— Где взяла, там уж нет, — и она нахмурилась. — Бери, говорю. Уйдешь, так без деньги плохо будет. Вольша сказывал, что от развилки обоз пойдет. Правит дядька Мал. Ты ему резану сунь, он и не спросит чьих. Еще Вольша сказал, что тебе надо к Волхову, там на ладьи всяких берут. И сирот, и безродных.

Она говорила с запинкой, будто повторяла за кем. Хельги понял — Вольша научил, а потом и разумел — прав он. Уходить надо куда-то, а не просто в зимнюю темень навстречу смерти.

— Как стемнеет, приду, — Раска приникла щекой к щелястой стенке клетушки, оглядела сторожко улицу.

— Ты ешь, Олежка, ешь впрок. Ночью на двор выведу, теперь никак. Дядья в дому, балагурят. Я щепань* принесу, веселее будет.

Хельги тогда и разглядел Раску, разумев, что таких еще не видал. На подворье Шелепов все девахи мордастые, щекастые и крепконогие, а эта — иная: личико узкое, переносье тонкое, брови ровные и долгие. Да и взгляд цепкий, будто не девчонка перед ним, а девка разумная. Не знал тогда Хельги сиротства, не понимал, как скоро взрослеет ребятня, какая осталась без родни, а иной раз — и без дома.

Раска выскочила из клети, дверцу притворила, а Хельги услыхал злой бабий голос:

— Где ходишь, паскудная? Светло еще, а ты спать удумала? Корми тебя задарма! Ступай, со стола собери. Ухватишь лишний кус, за косу оттаскаю. Вся в отца. Татева* дочь.

— Иду! — Недобрый Раскин голос заметался по подворью.

— Еще и огрызается! Вот я тебя!

Хельги приник к щели, увидел, как крепкая бабёнка ухватила Раску за косу и таскала в радость: улыбка ее чудилась оскалом псицы, какая сыскала на ком злобу свою унять.

— Соплячка! — орала тётка. — Мать твоя бесстыжая, татева подстилка!

Через миг баба взвыла: Раска впилась зубами в ее руку. Хельги тогда лишь охнул, зная, что девчонке достанется за такое-то. Но прогадал!

— Ты мамку со свету сжила! — пищала Раска, отскакивая от тётки. — Всем расскажу, как измываешься над сиротой! Пусть плюют тебе вослед, злыдня!

В тот миг на пороге показался отрок: тощий, высокий, светлоглазый. Подмышками рогатины, на них и опирался тяжко. Грудь под распахнутой рубахой — впалая, лик — бледный до синевы.

— Матушка, чего ж опять кричишь? — уговаривал.

А Хельги смотрел на Раску: та вцепилась в рубаху парневу, но не зажмурилась, а жгла злым взглядом сердитую тётку.

— Тьфу! — в сердцах баба топнула ногой. — Чтоб на глаза мне не попадалась! Чтоб ни слуху, ни духу от тебя, зверушка! — и ушла за угол домины.

— Вольша, да что ж ты, — заохала Раска. — Только из огневицы, а телешом на мороз.

Она скинула с себя худой кожух и принялась кутать Вольшу, да ладошкой приглаживать ворот его рубахи. То стоял молча, покачивался на своих рогатинах, а через миг улыбнулся светло, кивнув на клетуху.

Раска поняла его и без слов:

— Там он, там. Вольша, пойду приберу после дядьёв, инако тётька Любава осердится, — и шмыгнула в темное нутро домины.

Вольша поглядел ей вслед, а потом поковылял к клетухе, где прятался Хельги. Дверь он открыл не без труда, будто поднял тяжелое, перевалил одну ногу через порог, другую, и уставился на незваного гостя:

— Не выдам, — только и сказал, а потом закашлялся: натужно, хрипло.

Хельги ухмыльнулся, вспоминая, как по глупости расправил плечи, похваляясь перед болезным Вольшей своей крепостью. Не знал тогда, что вот из таких мухрых, да с мудрым взором получаются наилучшие вожаки. Рюрик — толстый, коротконогий, росточком обиженный — подмял под себя и Ладогу, и Новоград. Уговорил соседей, свел ворогов, усадил за один стол и положил начало миру, пусть худому, но уж без крови и смертей.

Наново принялся вспоминать, как болезный парень решил его судьбу, толкнул на путь, какой привел его под руку Рюрика, о каком тогда еще и не слыхали в словенских землях:

— С рассветом уходи, — Вольша откашлялся. — Смолчу из-за Раски, отцу не расскажу. Она за тебя просила. Жалеет. Но под мечи я родню не подведу. Не уйдешь, дядьям выдам.

— Уйду.

— Иди туда, — Вольше указал рогатиной на дорогу. — Прямо и до развилки. Там обойдешь овраг, через перелесок и по утоптанной дороге. Подождешь обоз. Идут до торга в Изворах, он на Волхове. На ладью просись.

Сказал и ушел, притворив за собой дверцу. Хельги посмотрел ему вослед, насупился, а потом взялся за хлеб и репку, какие в чистой тряпице принесла ему Раска. Ел, не разумея, что и жует, запивал холодным взваром, зло глядел в стену, но уж не рыдал. Знал, куда идти и зачем, принял, что вся живь теперь в его руках. Не боялся, ярился! Вспоминал жуткие морды воев Буеславовой ватаги, злобу в себе взвивал, одного хотел — вырасти и помстить каждому за смерть родни, за матушку и отца, за братиков и сестрицу.

По темени в клетуху влезла Раска с тюком подмышкой:

— Олежка, — поманила тонкой рукой, — ступай. Дядья разошлись. В доме спать повалились, сейчас щепань затеплим. Ты омойся! Мамка говорила, с грязи всякая болячка цепляется.