<p>Мария Галина</p><p><strong>Неземля</strong></p><p>"Чем втискиваться в брюки и сонеты..."</p>Чем втискиваться в брюки и сонеты,не лучше ль сразу дернуть в самоволку —предатели, двурушники, поэты,двуустки, двуутробки и двустволки.Ну как тут возлюбить вот эти лица,из непромятой слепленные глины!Не лучше ль в одиночестве спуститьсяв зеленый дол, где бродят андрогины.Избыток плоти с недостатком плотине сопрягая наспех на кровати,а закатиться в высь, куда едва лии ангелы бесполые летали.Что океан, что суша — все едино,кто их любил, уже дошел до точки.Гуляй, Шекспир, по ветреным куртинам,гуляй, душа, в обнимку с оболочкой!<p><strong>САНАТОРИЙ</strong></p><p>1 </p>Оттого и болит у него голова,что ночами пылит за окошком трава,оттого и немеет рука,что ночами плывут облака.Ибо в медные трубы набился песок,и ночами плывут облака на восток,и сползает покинутый домв тектонический темный разлом.Вот и слушает он, как гоняет волнуаквилон по песчаному дну,вот и топчется он у небесных дверей,перебежчик ночных пустырей.Он и рад бы уйти, да цикады поюттак, что спать не дают.Он и рад бы остаться — да сердце болиттак, что жить не велит.<p>2 </p>Фонарь, сияющий сквозь плющили сквозь дикий виноград,который выше райских кущв ночном прибежище цикад,в ночном прибежище ночниц,в своем китайском фонаре —тот сорный свет из-под ресницв ушедшем под воду дворе.Фонарь — который тень и светв дырявом вьющемся шатрена одинокой из планетв ушедшем под воду дворе,где осыпается пыльцана виноградное крыльцос надкрылий сумрачных пловцов,не открывающих лица.<p> 3</p>Над обрывом стеклянного зноя и в тени виноградного пленачуть повыше того перегноя, отдающего сыростью, тленом,отдающего сладостью, гнилью, вырастают пилястры и вазы,выползают улитки и слизни, хризантемы и дикие розы.Там растянуты, как для просушки, облака на растительной сетке,и мерцает фигурка пастушки в покосившейся темной беседкесанатория «Красные зори» или, может, какого другого,на лиловых развалинах моря и других, о которых ни слова...Так и тянется жизнь понемногу, приникая к дрожащему свету,для ходящих под руку и в ногу на заброшенной части планеты,раз в году, в самых лучших нарядах, на разбитых асфальтовых плитах,во владеньях жуков и улиток, в двух шагах от чугунной ограды.<p>"Что толку таращиться, парень, во тьму ..." </p>Что толку таращиться, парень, во тьму —присядь-ка, да выпей вина.Уж больно невесело мне одному,покуда восходит луна.Ныряет звезда в ледяную купель,теряется сердце в снегах...Я видел, как скачет по лунной тропечеловечек на тонких ногах.Кругами расходится тень от ствола,по веткам кричит воронье...От бабы, приятель, не много тепла,а все-таки жалко ее.Гляди, как полощется ртутный поток,как изморось липнет к окну.Сегодня как раз перекинут мостокна клятую эту луну.Вот треснет по краю небесная твердь,да хлынут лучи сквозь пролом...На что нам, увидевши это, потомзахочется, парень, смотреть.Пусть греется баба в холодной стране,золой вычищая котлы...Все лучше одной, чем со мной, на луне —там, братец, по горло золы.<p><strong>ЛОНДОН В ТЕМНОТЕ И ОГНЯХ</strong> </p>В двух кварталах от прославленного собораЗдесь березы, что характерно, деталь декора,А не часть какой-то рощи там, или бора,Или саморастущей флоры подле забора.В белых кадках, подсвеченные неоном,Точно белые свечи, горящие в небе оном.Вот идет человек, озирая пустынный город,Мокрый ветер с Атлантики лезет ему за ворот.Здесь река в часы прилива воняет гнилью,Парапет присыпан дождем, а не снежной пылью,Если кто-то возьмется тебе объяснить дорогу,Скажет он — пройдите на запад еще немного,А потом через два квартала свернете к югу —Словно бы читаешь какую старую книгу...Как бы вы ни рыскали в этом чужом болоте,Ни Солянки и ни Полянки вы не найдете.Бог берет человека за самое слабое местоИ его переносит в какое-то новое место.Вот идет человек, запахнувши плотней пиджак свой,Мокрый ветер с Атлантики лезет ему под жабры.Я отсюда, говорит человек, погляди, зараза,Это мне дальний бакен сияет в четыре глаза,Потому что языки в школе мы изучали,Я почти понимаю надписи на причале.Я осяду здесь, средь кирпичных портовых складов,Мокрый ветер с Атлантики будет мне щеки гладить,Здесь на черных волнах от бакена свет играет,Сердце рвется в клочья и больше не умирает. Я куплю котелок на голову, то есть шляпу,Также зонтик, и больше не буду плакать. Я отсюда, говорит человек, погляди, паскуда,Ибо я ненавижу снег и взыскую чуда...Ты, ваще, отвечает Город, собирай манатки,У тебя сапоги в заплатках, а сердце в пятках,Ишь чего возжаждал — вечные выходные,English breakfast и кровавые отбивные,У тебя гниль в жабрах, солитер в кишках, сыпь в горле,Ты, ваще и не человек, а какой-то Горлум...Так ползи во тьму с дурной своей парасолькой,Там твоя Солянка крепко тебя посолит,Там твоя Полянка сходит с тобой на пьянку,Так ступай, о волынщик, играющий на тальянке!Не забудь, говорит Город, теплей одеться,<p>"Рыба в омуте плеснет..." </p>Рыба в омуте плеснет,веткой дерево махнет,скрипнет гравий под ногой —не печалься, дорогой.Стынет чайник на столе,кто-то ходит по земле,кто-то с веток воду льет,спать ребенку не дает.Расшумелись как на грехабрикосы и орех,а в ночных морях кефальтусклым взглядом смотрит вдаль.Не печалься, милый мой, —я сейчас приду домой,чтобы тот, кто здесь ходил,нас с тобой не разбудил.Видишь, он бредет в траву,где бурьян цветет во рву,мимо дома, мимо сна,<p>"О чем ты плачешь, бедный гой..." </p>
