Читаем Нездоровье ума онлайн бесплатно

У локтя главного инспектора Морсби звякнул телефон.

— Алло, сэр? На линии мужчина, говорит, что хочет связаться с одним из главных офицеров. Примете звонок?

— Переключите, — сказал Морсби.

— Скажите, кто это? — спросил другой, более слабый голос.

— Говорит главный инспектор Морсби.

— Главный инспектор, да? Ну, так и должно быть. Послушайте, главный инспектор. Я звоню, чтобы избавить вас от лишних хлопот. Хотел бы, чтобы вы знали: через минуту-другую я совершу самоубийство. Прусская кислота[1]. Мое имя Каррузерс. Конечно, я оставил записку; это все просто для подтверждения. До свидания.

Связь оборвалась. Морсби затряс трубку.

— Отследите звонок! Это срочно.

Информация поступила через две минуты. «Хэмпстед 15066: д-р Джеймс Каррузерс, Хэмпстед, Хилл-уолк, 42».

Через несколько секунд Морсби говорил с детективом-инспектором хэмпстедского отделения.

— Отправляйтесь на Хилл-уолк, 42, д-р Джеймс Каррузерс. Не теряйте ни секунды. Он угрожает покончить с собой. Прикажите вызвать на этот адрес скорую. Я встречу вас там и тоже привезу врача. Торопитесь же.

Говоря, инспектор нажимал на звонок на своем рабочем столе.

Тремя минутами позднее он залезал во дворе в полицейскую машину. С ним были врач, державший сумку, среди прочего содержащую противоядие при отравлении прусской кислотой, детектив-сержант и эксперт по отпечаткам пальцев. Взглянув на инспектора Морсби, его крупную фигуру и моржовые усы, вы подумали бы, что это осмотрительный человек, не склонный к суете. Но когда на кону внезапная смерть или угроза таковой, нужно быть способным к быстрым перемещениям. Морсби не составлял исключения из правил Скотленд-Ярда.

Констебль встретил их у двери дома. Распахнутое сломанное окно в соседней комнате рисовало картину бесцеремонного вторжения.

— Инспектор Уиллис внутри? — выдохнул Морсби, подымаясь по ступенькам.

— Да, сэр. С доктором. Каррузерсом. Нашего доктора Питерса тут еще нет.

Морсби не терял времени на вопросы, жив ли еще Каррузерс. Он ринулся в дом.

— Уиллис!

Голос ответил из коридора. Морсби с двумя подчиненными последовал на звук и обнаружил, что попал в операционную. На полу лежал человек, изгибавшийся, словно лук, точками опоры были только голова и каблуки. Из искаженного рта вырывался крик.

— Прусская кислота! — пробормотал доктор Скотленд-Ярда. — Это не прусская кислота. Это стрихнин. Где он держит свой хлороформ? А, здесь. — Он схватил со стойки открытый кувшин и принюхался.

Морсби вывел окружного детектива-инспектора в коридор. Ни один из них ничего не мог сделать, судьба умирающего была в руках доктора.

— Я прибыл через девять минут после вашего звонка, сэр, — бормотал Уиллис.

— Не понимаю, почему, черт возьми, он говорил про прусскую кислоту, — бормотал Морсби.

Ужасная арка тела на полу расслабилась и безвольно поникла. Двое сыщиков смотрели из коридора, как доктор склонился над телом.

Он встал на ноги, отряхивая пыль с брюк.

— Скончался, — коротко сказал он. — Это была последняя конвульсия.

Морсби щелкнул пальцами. Никто бы не посмел обвинить его, и все же он чувствовал, словно жизнь человека проскользнула сквозь его пальцы.

— Очень быстро, — бурчал доктор. — Давно он говорил с вами по телефону?

Морсби посмотрел на часы.

— Двадцать шесть минут назад.

— Я был здесь за двадцать минут до вашего прихода, — подтвердил, кивнув, Уиллис.

— Хм! — Доктор почесал подбородок. — Он говорил с вами, инспектор?

— Да, — сказал Уиллис. — Он был очень плох, но кое-что сказал между конвульсиями. Сказал: «Изменил планы. Взял стрихнин».

— А! Он так сказал.

— Да, и это все. Я пытался добиться от него, где тут противоядие, но он не мог сказать. Конвульсии наступили быстро. — Уиллис вздрогнул. — Ужасный способ умереть.

— Жуткий, — буркнул Морсби. — Интересно, почему он изменил планы? Дьявольщина! Готов поспорить, он сожалел о содеянном. В доме больше никого?

— Нет. Нам пришлось сломать окно, чтобы попасть внутрь. Конечно, это мог быть ложный вызов, но мы рискнули. К счастью.

Морсби смотрел вниз, на тело.

— Полагаю, доктор, сомнений в причине смерти нет?

— О небеса, нет; невозможно спутать отравление стрихнином. Кроме столбняка, конечно, а здесь не было признаков. О, а это что?

Он взял руку мертвеца. На костяшке большого пальца был кусочек пластыря. Доктор содрал его и показал маленькую грязную ранку.

— Навскидку пять-шесть дней назад.

— Это могло вызвать столбняк?

— Конечно, могло.

Из дверного проема раздался новый голос.

— Умер, да? Бедняга, бедняга. Столбняк, да? — Это был только что прибывший окружной хирург.

— Почему вы так сказали, доктор? — быстро спросил Морсби, прежде чем другой врач успел заговорить.

Доктор выглядел слегка удивленным.

— Он, поранив палец, беспокоился об этом. Не вычистил рану достаточно быстро и думал, что туда могло что-то попасть.

— Так вы знали доктора Каррузерса?

— Очень хорошо. Бедняга, полагаю, кончина была скоропостижной, раз столбняк?

— Да, он умер быстро, — ответил другой врач. — В любом случае, он знал, что это не столбняк. Это был стрихнин. — И полицейский медик стал посвящать коллегу в подробности трагедии.

Пока доктора беседовали, Морсби с окружным представителем отправились в приемную, соседствовавшую с операционной.

— Видите, он всех отправил из дома, — заметил его собеседник.

Морсби отсутствующе кивнул.

— Да. Полагаю, он женат? Лучше вашему врачу сообщить печальную весть семье. Что представляет собой его супруга?

— Я не знал ее, только видел. Хорошо выглядит. Это будет для нее ударом. У них была репутация людей, очень привязанных друг к другу. То, что он захотел сделать, потрясло меня. У него были хорошая практика и чудесная жена. Спроси вы меня, я бы вчера назвал его счастливейшим человеком в Хемпстеде.

Морсби пожал плечами.

— Кто знает, что в голове у самоубийц? Но мы пока не можем точно сказать, что он это сделал сам, по крайней мере до полудня; хотя доктор, кажется, особо не сомневается. Странно, однако, со столбняком. Но он вам сам сказал про стрихнин, это довольно последовательно.

К чернильнице в приемной был прислонен конверт, адресованный: «Коронеру».

— Не запечатан, — сказал Морсби, извлекая оттуда листок бумаги.

Коронеру.

Дорогой сэр, по причинам, не интересным никому, кроме меня, я ухожу из жизни.

Джеймс Каррузерс

— Что ж, все сходится. Не думаю, что я здесь еще нужен, Уиллис. Вам лучше оглядеться вокруг и попытаться найти какие-нибудь из причин, не интересных никому, кроме него. Конечно, коронер будет их ждать. Возможно, вам поможет миссис Каррузерс. Я ухожу.

— А вот и черновик записки, сэр, — сказал Уиллис, стоя у камина. — Посмотрите.

В пустом очаге лежал лист обгоревшей бумаги. Чернила на нем побелели от высокой температуры, но при тщательном изучении их легко можно было разобрать.

Я болен, устал от неопределенности и больше не могу этого выносить. То, что я собираюсь сделать, может быть, крайняя мера, но она лучше этого жалкого существования.

Дж.К.

— Хм! Вторая записка меняет немногое. Хотя подождите-ка минуту. Она не предназначалась для коронера. Видите конверт, сэр? «Лила». Это его жена. Интересно, почему он сжег это.

— И почему он написал на одинарном листе бумаги ей, а на двойном коронеру? — сказал Морсби. — Кажется, он часто менял решение, судя по прусской кислоте и всему прочему. Не думаю, что после всего я теперь сразу уйду. Ведь мы еще не видели емкость, из которой он взял яд, не так ли? Я скажу об этом Эффорду, а вы просмотрите бумаги.

Он вышел в холл, проинструктировал пришедшего с ним сержанта и отправился в приемную.

— Что же, джентльмены, здесь нечему вас задерживать. Если вы сможете показать мне, где его спальня, доктор, я перенесу тело туда.

— Не будете ли вы столь любезны подождать и сообщить новости его жене? Это будет для нее ужасным ударом. Они были очень привязаны друг к другу. Бедная девочка!

— Думаю, я еще немного здесь осмотрюсь.

— Тогда я займусь этим, главный инспектор, — сказал хирург и вышел.

Когда они спускались по лестнице, Морсби внезапно повернулся к спутнику и произнес:

— Полагаю, доктор, если он, как говорил, использовал прусскую кислоту, вы не стали бы при вскрытии искать следов какого-нибудь другого яда?

— Нет, если бы причиной смерти очевидно была прусская кислота, — ответил с легким удивлением его собеседник, — а это совершенно несомненно; нет, мы не стали бы.

— И аналитик провел бы проверку только на прусскую кислоту?

— Конечно, прежде всего на прусскую кислоту, и, если бы он ее нашел, то, я уверен, не стал бы искать что-то другое. А что?

— О, так, мысли вслух, — почти извиняясь, сказал Морсби.

Убедившись, что доктор ушел, он велел стоящему в дверях констеблю:

— Не впускайте никого, не уведомив меня, даже прислугу или саму миссис Каррузерс.

Затем он позвал сержанта Эффорда и на минуту отвлек его от работы, чтобы перенести тело наверх.

Дальнейшие действия главного инспектора Морсби были довольно неожиданны. Он велел дактилоскописту подняться, привел его в общую спальню Каррузерсов (тело перенесли в гардеробную доктора) и сказал:

— Хотел бы, чтобы вы изучили все выдвижные ящики в этой комнате и все чайные чашки в поисках отпечатков умершего. Сперва снимите их, а потом посмотрите, сможете ли их найти там, где я сказал.

Оставив криминалиста работать, он вновь спустился на первый этаж.

— Я здесь ничего не смог найти, — сказал инспектор Уиллис, подняв глаза от стола. — Все в полном порядке, едва ли были какие-нибудь счета, много пациентов, не могло быть никаких проблем с деньгами.

— Хотелось бы, чтобы вернулась его жена, — пробурчал Морсби. — Она могла бы что-то прояснить. — Инспектор сунул руки в карманы и принялся рассматривать сожженные бумаги в камине. — Интересно, кто последним видел его живым, — пробормотал он.

— Нас бы еще спасло от целой кучи неприятностей, — пожаловался Уиллис, — если бы коронеры не копались в делах так глубоко. Будь я коронером, мне было бы достаточно этой записки, я бы не беспокоился о причинах. Почему этим бедолагам не держать их в секрете, если так этого хочется?

— У коронеров всегда есть и всегда будут длинные носы, — высказал свое мнение Морсби. Он пересек комнату, подошел к книжной полке, ненадолго остановился, изучая заголовки, и извлек «Медицинскую юриспруденцию» Тэйлора.

— Здесь говорится, — заметил он несколькими минутами позднее, — что при отравлении стрихнином смерть наступает примерно через два часа после принятия препарата. Кажется, он должен был принять его сразу после ланча. Прислуга должна что-нибудь знать. — Он вернул книгу на полку и снова направился в операционную.

На верхней полочке стоял пузырек с ярлычком: Liq. Strych., полный на треть.

Морсби все еще смотрел на него, когда с докладом явился сержант Эффорд.

— Не смог найти ничего, что можно было бы использовать как емкость, сэр, кроме чистой стеклянной посуды в буфетной. Вы были в столовой? Там на столе остатки пищи и наполовину выпитая бутылка пива, но ничего стеклянного. Думаю, он налил яд в пиво, а потом вымыл посуду.

— Интересно, зачем ему это делать, — задумался Морсби.

Он осмотрел столовую и проследовал за Эффордом в буфетную. В раковине для мытья посуды стояла одинокая кружка, на стенках которой еще заметны были капли воды. Морсби с озадаченным видом изучил ее. Потом оглядел комнату.

Единственным, что привлекло его внимание, была пустая бутылка из-под пива, стоявшая на полу у сливной трубы. Пока сержант с удивлением разглядывал ее, Морсби опустился на колени и поднес нос к незапечатанному горлышку бутылки. Поднимаясь, он в ответ на изумленный взгляд Эффорда заметил:

— Кажется, ее тоже вымыли; по крайней мере нет пивного запаха. Почему же он озаботился это сделать, как вы думаете?

— Возможно, сэр, она тут стоит уже какое-то время. Или он добавил стрихнин в бутылку и тщательно перемешал, прежде чем налить. «Как следует встряхните перед приемом», — с усмешкой процитировал Эффорд.

Морсби кивнул.

— Это самое осознанное самоубийство, с каким я только сталкивался. Не трогайте эту бутылку и посуду.

Он вышел из буфетной и проследовал наверх в спальню.

— Как вы там, Паттерсон?

— Почти закончил, сэр. Осталась только эта ручка у чашки. Отпечатки доктора есть на трех-четырех ящиках туалетного столика, а на чашках — ни одного.

— Ага, — сказал Морсби и посмотрел, как дактилоскопист проверяет последнюю ручку, что также оказалось напрасным. — Я бы хотел, чтобы вы занялись еще тремя вещами, Паттерсон. — Он описал пузырек в операционной и бутылку с кружкой в буфетной. — Проверьте их все на любые отпечатки.

Тот кивнул и вышел из комнаты.

Морсби подождал, пока дактилоскопист уйдет, и уселся за туалетный столик, гротескно неуместная фигура перед множеством женских безделушек. Из холла до него донесся голос дактилоскописта:

— И что шеф возится с этим суицидом? Трата времени, как по мне. — Морсби улыбнулся в знак несогласия; иные самоубийства замечательно интересны.

Тренированными пальцами он быстро проверил содержимое каждого ящика, особое внимание обратив на тот единственный, где не нашлось отпечатков доктора. Его большие руки легко копались среди чулок и носовых платков, старых счетов, пудрениц, перчаток, сломанных сумок, небрежно нацарапанных записок — обычных принадлежностей женского туалетного столика. Какое-то внимание он обратил только на счета и записки. Но встал инспектор с пустыми руками, все, что он изучил, вернулось точно на то место, где было найдено.

Повернувшись спиной к столику, он медленно оглядел комнату, глаза его с медлительной обдуманностью изучали каждый предмет мебели.

Когда чуть позже по лестнице поднялся окружной инспектор, Морсби держал в руках маленький пакет писем, перевязанный голубой лентой, и совершенно бесстыдно изучал одно из них. В ответ на вопросительный взгляд пришедшего он быстро сказал:

— Нашел в пустом пространстве за ящиком в ее гардеробе; отличное укромное место.

— Что ж, вы нашли больше, чем я, — буркнул Уиллис, а затем уже теплее добавил: — Есть что-то полезное для нас?

Главный инспектор протянул письмо, которое читал.

— Посмотрите сами.

Его собеседник взглянул — типичная любовная записка. Здесь и там его глаз цеплялся за фразы: «Скучаю по тебе больше, чем могу найти слов в письме», «Твоя сладость и мягкость...», «Ты есть и будешь для меня единственной в мире», «...не могу дождаться возвращения, чтобы снова быть с тобой».

— Улов, — грубо сказал Уиллис. — Что ж, мы нашли отличную причину. — При обращении к подписи лицо его выразило острое разочарование. Письмо кончалось: «Твой обожатель Джим».

— Жаль, — сказал он, возвращая письмо. — Я думал, вы нашли что-нибудь стоящее. Самому интересно, сколько же они были женаты, что он так ей писал. Мне казалось, лет шесть. — Человек женатый, Уиллис старался выглядеть одновременно насмешливым и завистливым.

— А, — сказал Морсби, который женат не был.

В дверь просунулась голова констебля.

— Пришла миссис Каррузерс, сэр, — изрек он. — Она в холле с сержантом.

— Отлично, — кивнул Морсби и механически сунул пакет с письмами в карман.

Спускаясь по лестнице, он бросил взгляд на часы. Без двенадцати шесть. Он в этом доме уже часа два.