Читаем Невечность онлайн бесплатно

Слабый свет от лампочки подползает к стенам и тут же отступает под натиском тьмы. Она кажется осязаемой грязно-серой субстанцией, ползущей изо всех щелей. Я пытаюсь осмотреться, но взгляд постоянно цепляется за узоры на стенах, где, будто вплавленные в дерево, застыли лица с пустыми глазницами и разинутыми в крике дырами ртов. Я трясу головой, отгоняя видение – это просто рисунок дерева, мрак и усталость играют со мной. Мозг активно сопротивляется темноте, рисуя пугающие образы там, где их нет и быть не может.

Одинокая лампочка под потолком противно звенит, и слабый свет заходится в конвульсивном мигании. Агония продолжается недолго: вскоре свет гаснет, и в тот же миг со всех сторон на меня наваливается ледяная темнота. В воздухе стоят запахи трав и близкого дождя, необработанного дерева и влажной шерсти. Я замираю в оцепенении.

Ветер ударяет в окно – стёкла жалобно дребезжат в слабом сопротивлении. Хижина тяжело и протяжно вздыхает. Сердце заходится в исступлении: кажется, что стены старой хибары ожили и обступают меня, надвигаются – вот-вот сомкнутся, раздавят, как мошку. Я заставляю себя пошевелиться: под ногой по-мышиному взвизгивают половицы.

Постучав фонариком о ладонь, снова пробую его включить – бесполезно. Батарейки сели или отсырели окончательно. Я зажмуриваюсь и считаю до двадцати, чтобы быстрее привыкнуть к темноте. Открыв глаза, с удивлением отмечаю, что это сработало: из густой, почти осязаемой тьмы выплывает проём окна. В единственной комнате слабо обозначаются искажённые очертания предметов.

Выставив руки вперёд, я пробираюсь к двери маленькими шажками. Нога, подвёрнутая при вчерашнем переходе, болит сильнее прежнего. Поэтому я и плёлся сегодня в хвосте группы, поэтому так безнадёжно отстал.

В углу на куске линолеума стоит старый аккумулятор: какие-то умельцы приволокли его сюда и провели лампочку, подвесив под низким потолком на изогнутый гвоздь. Аккумулятор явно разрядился. Удивительно, что лампочка вообще зажглась, когда я вошёл.

– Могли бы и генератор привезти, – ворчу я. От звука собственного, охрипшего от долгого молчания голоса, становится не по себе.

По крыше бьют первые тяжёлые капли. Ветер в очередной раз набрасывается на хижину, обрушивая невидимые кулаки на дверь и стены. Из щелей тянет холодом. Вот бы развести огонь!

Небольшая печь стоит не в центре помещения – левее и ближе к противоположной от двери стене, но не вплотную, чтобы вокруг оставалось достаточно места для пришедших на ночлег путников.

При свете лампочки я не заметил нигде ни дров, ни газет – ничего, чем можно было бы растопить печь.

– Сжечь бы тебя целиком, проклятая хибара! Отодрать пару трухлявых половиц, разломать на щепки и поджечь!

Я представляю, как огонь потрескивает в печи, окрашивает комнату нежным оранжевым светом, как теплеют кирпичи и согреваются мои ладони, прижатые к шершавой, крошащейся поверхности.

Дождь уже вовсю лупит по крыше, будто кто-то сыпет горох из бездонного мешка на жестяную поверхность. Смысла идти на улицу и искать дрова нет: в такую темень под ливнем в лучшем случае вымокнешь до костей, а в худшем – не найдёшь дороги обратно. Или наткнёшься на хищника – медведей и росомах здесь не меньше, чем комаров. Или переломаешь ноги, угодив в застывший лет двести назад лавовый поток.

Вулкан ещё в обед заволокло туманом; залило молоком, как говорят местные. Тогда-то я и отстал от группы окончательно. Повезло, что вовремя додумался вернуться и к ночи добрался сюда. Повезло – вот о чём надо думать. До смерти не замёрзну, разве что простужусь, а завтра кто-нибудь обязательно придёт на помощь. По крайней мере такой план мы обсуждали с проводниками перед началом тура.

– Давай спать, – шепчу сам себе и не слышу слов из-за громыхания дождя и воя ветра снаружи.

Я раскатываю каремат, бросаю на него спальник. Разуваюсь и вытаскиваю из ботинок сырые стельки. Куртку и штаны поспешно раскладываю на полу без особой надежды на то, что за ночь ткань просохнет. Стуча зубами, залезаю в спальный мешок. Засыпаю я быстрее, чем успеваю согреться, и даже дёргающая боль в голеностопе затихает.

 Из липкого, беспокойного сна меня вырывает звук: протяжный скрип, словно кто-то водит пальцами по влажному стеклу. Я рывком поднимаюсь и смотрю в окно – никого. Не проходит и минуты, как дверь открывается с протяжным скрипом. В дом врывается ледяной ветер, лицо обдаёт влагой. На пороге в стене дождя застыл силуэт.

– Закрывай дверь! – ору я.

Человек шагает внутрь, тянет дверь на себя, вырывая её из цепких пальцев ветра.

– Марк, это ты? – Справившись с дверью, фигура замирает у входа.

– Соня? – я узнаю голос девушки из нашей группы.

– Да. Я… Отстала, потерялась в тумане и решила вернуться. Еле нашла это место, думала – всё! – Соня, всхлипывая и пошатываясь, подходит ближе.

Я сажусь, высвободив торс из спальника: влажное тепло с едва нагретого тела тут же срывает сквозняк.

– Где твой фонарик? – мне до жути хочется хотя бы на мгновение рассеять мрак в этой хибаре.

– Сдох. – Соня вытаскивет фонарик из кармана куртки, стучит им о ладонь и пару раз щёлкает выключателем. – А ещё я бросила рюкзак со всеми вещами, – она снова всхлипывает, – еле ноги переставляла под его тяжестью. Надо было, наверное, спальник забрать…

Её трясёт от ужаса и холода.

– Раздевайся и залезай ко мне, – командую я.

Соня судорожно вздыхает и небрежно сбрасывает мокрые вещи. Потом спохватывается и раскладывает их на полу.

– Давай скорей, – я расстегиваю мешок, и она ложится рядом.

– Спасибо, – шепчет Соня и возится, устраиваясь поудобнее. – Ненавижу походы!

– Зачем же пошла? – теперь мы так близко, что я чувствую каждый сантиметр прижатого ко мне тела.

– Ну надо же хоть раз в жизни сделать что-то безумное, – с натужным смешком говорит она, и лёгкое дыхание касается моей шеи. – Подумать только: сложность этого восхождения на сайте туроператора оценивается на два из пяти! Вернусь домой – напишу на них жалобу!

Я улыбаюсь. Соня мне нравится: я с самого начала похода обратил на неё внимание.

Она снова ёрзает, и я чувствую горячую ладонь на своей груди.

– Ты не против? А то рука затекла.

– Всё нормально, устраивайся, как удобно.

– Спасибо, – она кладёт голову на моё плечо. – Хорошо, что ты тоже здесь. Одна я бы свихнулась…

Рядом с Соней я наконец-то согреваюсь и снова проваливаюсь в беспокойный сон, но ненадолго: горячая ладонь соскальзывает с моей груди вниз.

Соня часто и прерывисто дышит, и мне не требуется объяснений, что делать дальше. Мы целуемся и принимаемся стаскивать друг с друга одежду. В спальнике тесно и жарко – приходится расстегнуть его.

Я чувствую, как с обнажённой кожи испаряется влага и тепло. Постепенно слабый скрежет дерева под нами становится громче, но я слишком поздно обращаю на это внимание…

***

– Здесь вещи! – кричит из хижины проводник. – Рюкзак и спальник Марка – я помню эту нашивку с медведем.

Его напарник спешит внутрь.

Группа из девяти туристов вместе со старшим проводником осталась в палаточном лагере на склоне, а их двоих отправили искать отставшего, как только видимость стала чуть больше двух метров. Пока они спустились к подножию и дошли до хижины, наступило хмурое утро, клочья тумана растащил ветер.

– Чёрт, он что, всё с себя снял?

Мужчины осматривают распахнутый спальник и разбросанную на полу одежду.

– И куда же он подевался? Голый, – усмехается один.

– Не смешно, придурок, – отрезает второй. – Надо вызвать спасателей, и обойти периметр. – На ходу вытаскивая рацию, он выбегает из хижины. – Чёрт бы побрал… – Ругательства уносит ветер, дверь с грохотом захлопывается.

Оставшись один, проводник осматривается. Чистый утренний свет льётся в окно, но в хижине всё равно царит полумрак, который, кажется, не разогнать и софитами. Их команда никогда не останавливается здесь на ночлег – ребята предпочитают разбивать палатки снаружи. Так уж у них повелось.

Мужчине кажется, что со стен, будто вплавленные в дерево, на него смотрят застывшие лица с пустыми глазницами и разинутыми в крике ртами. От основания позвоночника поднимается волна страха, холодом сковывая мышцы: фигуры медленно движутся, натягивая дерево, словно кожу.

– Ты идёшь? – от крика напарника проводник вздрагивает и, спотыкаясь, спешит покинуть хижину.

«Кап… Кап… Кап…» – тяжёлые капли глухо ударяются о бетонный пол.

Лучи фонариков бесполезно елозят по стенам, нисколько не рассеивая тьму.

– Не пойму, откуда звук? – шепчет Оскольцев.

– Оттуда, – отзываюсь я, указывая в дальний угол подвала.

– Что за мерзкое место, – ворчит напарник.

Под ногами склизкое месиво, подошвы вязнут в нём, отрываясь от пола с противным чавканьем. Пахнет гнилью.

– Ох уж эти анонимные звонки в полчетвёртого утра! – вздыхает Оскольцев. Он идёт первым, вытянув вперёд руку с фонариком. – Наверняка в этой дыре сто лет никого не бывало.

– Да точно подростки балуются, – отзываюсь я.

– Вот чёрт! Глянь сюда! – Оскольцев смотрит куда-то вверх и, судя по всему, ничего хорошего там нет.

На балках под потолком лежит тело. Открытые глаза затянуты матовой мутью. С пальцев сползают тягучие тёмные капли. Нос заполняет знакомый, еле уловимый запах, от которого сводит живот.

Оскольцев выхватывает пистолет.

– Убери пушку, нет здесь никого, – вздыхаю я. – Иди наверх, вызывай криминалистов.

– Может, она ещё жива? – с сомнением произносит напарник, опуская оружие.

– Даже если так, сами мы её не достанем.

Я провожаю Оскольцева взглядом, пока он, бурча проклятья, быстро поднимается по лестнице.

– Слезай, мерзкая гадина, – шиплю я, убедившись, что напарник не услышит. Мёртвое лицо расплывается в улыбке.

Женщина на четвереньках ползёт по балкам к стене. Её движения дёрганые, рваные. Луч фонаря подрагивает, выхватывая точёную фигуру из темноты.

Она по-паучьи спускается по стене и спрыгивает на пол. Босые ступни шлёпают по жиже на полу.

– Я так ждала тебя… – женщина быстро подходит и прижимается ко мне всем телом. Проводит ледяным пальцем по нижней губе, а затем опускает руку и гладит меня между ног.

Когда-то я заводился от одного её прикосновения. Как давно это было… Перехватываю её запястье, с силой сжимаю и отвожу в сторону. Хочется заорать, выхватить пушку и высадить в неё всю обойму.

– Ты обещала не лезть ко мне, когда я на службе, Марьяна!

– Но я скучала! – Она примирительно улыбается, показывая мелкие острые зубы. – Ты совсем не навещаешь нас, вечно занят… Вот мы и решили переехать, чтобы быть поближе к тебе.

Я молчу, сжав челюсти, и улыбка медленно сползает с её лица.

– Ты мог бросить меня, Громов, но не наших детей!

Наверху слышится возня. Топот маленьких ножек. Вопль Оскольцева эхом разносится по пустым помещениям над цокольным этажом – парень не успел дойти до патрульной машины… За оборвавшимся криком следует громкий хруст, влажные шлепки и чавканье.

– Чёрт возьми, это был мой напарник… – бормочу я сквозь зубы.

– Твои дети должны что-то есть! – злорадствует Марьяна. – Не могу припомнить, когда ты последний раз заботился о полноценности их рациона.

– Папа! Папа! – Из темноты появляются двое, набрасываются на меня, обхватывают тонкими ручками, перепачканными кровью. Мои сын и дочь. Артуру семь, а Лизе исполнится пять в октябре.

– Ты останешься, поиграешь с нами? – спрашивает Лиза. Я подхватываю её на руки и целую в чумазую щёку. – Останься…

– А можно нам переехать куда-нибудь, где будет побольше людей, чтобы охотиться? Здесь ужасно скучно! – перебивает сестру Артур. Я крепко прижимаю паренька к себе.

Сердце с болью сжимается. Я и не подозревал, как сильно скучал по ним. Марьяна права: дети не должны страдать из-за ошибок родителей.

– Мы что-нибудь придумаем, – отвечаю всем сразу, – и я буду навещать вас чаще, обещаю.

Темно. Воняет сыростью, кислятиной и чем-то непередаваемо тошнотворным. Марта медленно крадётся к лестнице. Ступни противно липнут к полу, и в гулкой тишине звук отрываемых от грязного линолеума подошв похож на выстрелы.

Боль пульсирует в затылке и вызывает волны дурноты: отступая, они неизбежно накатывают снова. Пустой желудок ноет, требуя пищи, но Марта знает, что сможет проглотить лишь немного воды. И это было бы кстати – во рту совсем пересохло.

В пятку вонзается что-то острое. Марта ойкает и обеими руками зажимает рот. «Нет, нет, нет, тише, тише, тише!» – повторяет про себя, как заклинание.

За спиной раздаётся шорох, и Марта, зажмурившись, не дыша, замирает на месте. Время вязко тянется под звуки возни, сопение и вздохи.

Во вновь воцарившейся тишине Марта добирается до лестницы, тяжело поднимается по холодным ступеням, приоткрывает дверь и беззвучно, словно тень, выскальзывает из подвала.

Наверху уже не так темно: вездесущий свет находит лазейки в старых истёртых портьерах, позволяя глазам различать привычную обстановку.

Пыль душным слоем укрывает мебель, в углах собирается клубками, подрагивающими на сквозняке. Всё свободное пространство небольшой кухни-гостиной заставлено банками с сухой молочной смесью и бутылками с самогоном. На нитках, натянутых низко над головой, сушатся зловонные пучки болиголова.

Марта подходит к раковине, полной бутылочек с остатками смеси. «Надо бы помыть…» – отстранённо думает она, включает воду и припадает пересохшими губами к ледяной струе. Кажется, она могла бы осушить море, но место внутри быстро заканчивается. Дрожащей рукой Марта поворачивает кран и вздрагивает: в дверь стучат.

«Кого ещё чёрт принёс?» – шаркает к двери, неуклюже лавируя между башенками банок и батареями бутылок. Стук повторяется.

Убедившись, что цепочка накинута, а под рукой, в подставке для зонтов, дулом вниз стоит охотничье ружьё, Марта спрашивает:

– Кто? – от долгого молчания горло выдаёт сдавленный хрип.

– Я это, – отвечают из-за двери. – Поговорить бы.

Сердце Марты подпрыгивает и принимается гневно колошматить по рёбрам.

– Не о чем нам говорить, проваливай.

– Открывай, – шипит гость, – а то разбужу твоих выродков.

Марта подхватывает ружьё, ставшее для её ослабевших, высохших рук слишком тяжёлым, и поворачивает ключ. Дверь приоткрывается на несколько сантиметров. Солнце врывается в дом, больно бьёт по глазам, привыкшим к темноте.

– Твою же мать, ну и вонь! – мужчина по ту сторону морщится и прикрывает нос воротником джинсовки. – И на кого ты похожа?

Марта машинально опускает взгляд. Короткий халат на молнии из когда-то розовой плюшевой ткани покрыт заскорузлыми пятнами и порван в нескольких местах. На руках и ногах – кровоподтёки и синяки: от свежих, ярко-сливовых, до старых, желтовато-охристых.

– Марта, впусти меня, – мужчина хватается за приоткрытую дверь, приникает лицом к самой щели: – Ты не справляешься, это очевидно. Да никто бы не справился в одиночку! Прошу, позволь тебе помочь.

Непривычно мягкий, проникновенный тон не вяжется с хищным взглядом таких знакомых и когда-то родных глаз.

Секунду Марта стоит неподвижно, а затем с усилием вскидывает ружьё, привычным движением устраивая приклад у плеча.

– Уходи.