Читаем NeuroSoul Том 2. онлайн бесплатно

«Настанет время, когда нам всем станет легче».

Сергей Амбер. Органический, кибернетически чистый бездомный

Каждый вечер, готовясь ко сну, Нэнсис была вынуждена чувствовать свою пустоту. Хуже всего, что отсутствие тела под головой вовсе не было тому причиной.

В механическом теле помещалось живое сердце, связывающее прошлое и настоящее, а ведь когда-то в прошлом она была жива. Расставаясь с сердцем, Нэнсис снимала с себя щит, даривший ей иллюзию жизни. Мозг ничего не значил — он лишь источник страхов и сомнений. Сердце — вот настоящая жизнь. И пока оно билось в груди, она не могла уснуть.

Нэнсис сняла голову с плеч, и ей снова стало пусто и холодно, как бывало каждый вечер. Нужно отдохнуть, и сердце тут не помощник. Слишком горячее, слишком живое, жаждущее борьбы и бодрствования. Любящее. С таким не получится сомкнуть глаз, а ей еще нужно прорваться сквозь кошмары, чтобы прикоснуться к настоящему сну. С каждым годом ее мозг старел, ресурсы истощались — киборгам был отведен недолгий срок. Наверное, ей хватит, чтобы дойти до конца. Наверное… Необходимо заснуть. Некоторые шаги следует делать только во тьме.

Механические руки держали голову осторожно, Нэнсис контролировала все движения по вейл-связи, установленной с телом. Примостив голову на подставке, тело сделало пару шагов назад. Тук-тук… красное и жаркое, сердце билось между срезанных прозрачной емкостью грудей.

— Уходи, — тихо прошептала Нэнсис, и тело отошло на диван, легло на бок и повернулось к ней спиной.

Отсюда сердце тоже видать, чтобы оберегать ее от кошмаров. И не важно, что однажды оно предало ее. Бросило, оставив совсем одну. В том, что случилось никто не был виноват, кроме нее самой. Нэнсис можно было обвинить в чем угодно, но только не в том, что она слишком поздно признала себя монстром.

Полудрема приносила с собой видения. Почти всегда они были воспаленными и лихорадочными, и она протягивала руки, чтобы дитя пришло в ее объятья. Каждый раз она забывала, что ребенок боится ее и бежит в другую сторону от растопыренных механических пальцев. Нэнсис опускается на корточки и пытается еще раз.

— Иди ко мне, прошу, — слышит она свой голос, в котором уже мерцает отчаяние.

Прошло много лет, и Нэнсис успела перепробовать все возможные виды покровов. Среди них была настоящая кожа, выращенная в прозрачных боксах из ее генетического материала, но дитя все равно чувствовало в ней металл. Сколько бы она не подогревала обманчивую обертку, сколько бы не убеждала дитя, что она — живая. Ребенок не подходил. Даже когда он был совсем маленьким и еще кормился грудью, плакал до красноты, до хрипоты и остановки дыхания, но не брался на руки. Нэнсис испугалась тогда, что он умрет и наблюдала как растет ее дитя на расстоянии, каждый день приходя в чужой дом с чужими стенами.

Она звала его на пороге деревенского ранчо, часто слыша только собственный голос и не слыша ответа. Позади росли раскидистые ели, вдалеке высились горы, вокруг кипела настоящая жизнь. Нэнсис всегда чувствовала себя лишней в таких местах. Маленькая птичка с невесомым телом и хрупкими косточками была более настоящей, чем она — киборг. Ребёнок держал птиц в руках, а от ее объятий отказывался. Она бы выбрала другое место, где больше машин и раскаленного асфальта, чтобы чувствовать себя частью окружающего и не выделяться, но яд отравил ее тело и сделал легкие малыша слабыми. Ему нужна была природа, чтобы дышать. Чтобы вырасти сильным. Сильнее, чем она…

Иногда Нэнсис не выдерживала и шла за ним, преследуя, словно испуганного олененка. За долгие годы она сделала много шагов в своих тревожных снах. В полудреме киборг даже чувствовала свое тяжелое дыхание, которого в реальности не существовало. Легкие покинули ее вместе с умирающей плотью еще до рождения ребенка.

Маленькое худенькое тельце терялось среди стволов деревьев, крича, что боится ее. Не иди дальше, каждый раз твердила себе она. Пожалуйста, не надо. Хрупкие легкие не выдержат громкого плача. Еще немного, и он может себе навредить… механические ноги делали шаг за шагом, и кибернетическое тело настигало добычу быстро — быстрее хищника, и только тогда оглядывалось по сторонам.

Ты здесь лишняя — искусственное среди жизни. И он плачет, снова плачет из-за тебя… Прочные пальцы размыкались, выпуская маленькую ручку, и кусочек ее души скрывался на пороге чужого дома. Как бы Нэнсис хотела, чтобы пальцы ее были такими же хрупкими, как у обычных людей, и истекали кровью каждый раз, когда она неосторожно прикасается к острому… тогда он бы позволил обнять себя. Всего лишь одно объятие… Она падает на четвереньки, выплакивая невидимые слезы и воет в небо, словно волчица, от боли.

Позади хлопнула дверь, в затылок двинул теплый воздух сквозняка. Нэнсис очнулась от полудремы.

— Я уже перешла ту черту, за которой лишаюсь рая? Как ты думаешь, Найман?

— Вам опять снилось ваше дитя?

— Мне не снятся сны, только кошмары.

На этот раз они поселились на самом открытом месте — прямо напротив головного офиса корпорации «Голем», через каменную мостовую, на цокольном этаже клининговой компании «Ворс Инкорпарейтед». Эльтар искал ее на марсианской орбите, где массивные модуляторы перегоняли черную материю, имитируя магнитное поле планеты. Заглядывал в катакомбы, заставляя служителей порядка травиться зловонными испарениями фекалий. Он спускался даже на нижние ярусы пещер Синайского плато, норовившие взорваться и обрушить стены от одного неосторожного движения. Этот неугомонный старик так часто заглядывал в самые потаенные уголки Марса, что иногда забывал: не мешало бы иногда проверять под собственным носом.

В отряде местных патрульных работало несколько полицейских, уже давно завербованных сопротивлением. Они передали схемы расположения камер и график рейдов, Нэнсис не составило труда сплести сеть из слепых пятен, в которых покоилась часть ее ячейки. Иногда она выходила на улицы, делая взгляд синим и пряча огненно-рыжий клок волос под капюшоном широкого плаща, становясь похожей на ту, которой Эльтар бесконечно бы восхищался. Восхищался бы — будь она настоящим дроидом.

Когда ищейки Эльтара опасно приближались, она рычала на свою свиту, как самая настоящая волчица и те разбегались по многочисленным укрытиям. Нет ничего плохого в соблюдении законов природы — даже самый сильный хищник на чужой территории осторожен, словно боязливый кролик. Белый кролик с кровавыми следами… Нэнсис бросала все и сбегала, не испытывая угрызений совести.

Теперь она под его носом, и тоже не чувствовала никакого стыда. Ей нравилась эта коморка. Здесь пахло пряной сыростью и спокойствием. Под потолком светлела прорезь длинного окна, в ней мелькала начищенная обувь прохожих. Иногда слышались звуки рычащих моторов, лай собак и автоматические оповещение о биржевых потрясениях. Солнечные лучи круто падали на пол, длинные и теплые, в них вилась пыль, создавая мимолетные мелкие тени.

На серые камни оперлись грузные очистители, поглотители и дезинфекторы. Среди них затесался маленький диванчик, на котором робко свернулась тело Нэнсис, и маленький круглый стол с прочными ножками, где покоилась ее голова. Мокрую швабру в углу Нэнсис попросила принести отдельно, чтобы напомнить себе о детстве. Это от нее так пахло сыростью. Когда-то человеческая рука прикасалась к древку и наполняла дома чистотой. Среди всей этой груды техники найти чистоту становилось все труднее. Особенно в самой себе.

«Перешла ли я черту, за которой лишаюсь рая?»

— Рай… оно ведь… понятие относительное, — Найман проковылял от двери к голове, запахивая полы широкого халата. Он хромал.

— Скажи, что ляпнул это между делом, не задумываясь. Я не обижусь. Иначе ты очень расстроишь меня.

— Я ляпнул это между делом, — покорно ответил Найман.

— Странно, что тебе это вообще пришло в голову. Мои кошмары и так полны тревог. Не заставляй еще тревожиться и за тебя.

Найман уже пережил свои лучшие годы, кожа его истончилась и сморщилась, движения рук были не такими твердыми, как раньше, взгляд не таким зорким. Во рту осталось всего два своих зуба, и еще четыре искусственных, помогающих ему прожевывать кашу. От остальных он отказался, как и от любых имплантов в своем теле: хороших рук, красивых ног, прямой спины и сильного сердца. Это был старый сгорбленный карлик с немного длинноватыми ручками и кривыми ногами. На отсутствующей шее покоилась полу лысая голова, и с каждым разом ветер уносил с нее остатки седых волос. Поэтому Найман старался реже бывать на открытых местах, а еще потому, что скверно бегал и ужасался любых препятствий на своем пути, будь то тротуар или ступенька. Он любил широкие халаты, покрытые причудливыми разводами, густое пахучее молоко и сговорчивых женщин, кормящих грудью.

Спрашивать его про рай — все равно что вещать на площади, полной людей, насколько он безобразен. Все было настолько очевидно, что лежало на поверхности без какого-либо подвоха. А его глупые шутки…

Да, Найман был далеко не красив. Урод — он сам часто называл себя так, не стыдясь напомнить об этом остальным при каждом удобном случае. Наверное, он даже гордился коротким телом и кривым лицом, а потому смирился со своей внешностью ради высшей цели. Достичь рая. Ради рая он и остался таким — немощным, сгорбленным, отвращающим взгляд.

Очевидно, Нэнсис опять не поняла его шутки, она редко улыбалась и не видела толка в праздности. Хитро улыбаясь, Найман вынул дрожащими пальцами небольшую шкатулку из широких карманов широкого халата. Он знал, что Нэнсис простила ему неуместный задор.

— Вы столько лет знаете меня, Нэнсис. Мой горб маячит перед вашими глазами чаще, чем собственное сердце. Я такой, потому что не хочу менять вечность на гору алмазов, — Найман открыл длинную шкатулку, достал оттуда несколько пахучих палочек благовоний. — Не знаю, калечит ли киборгизация души, и мешает ли им протиснуться в рай… у меня нет анализаторов, чтобы проверить это. Но я уверен, что лучше не рисковать. — Найман кивнул со знанием дела. — Если рай существует, лучше не ссориться с его владельцем. А если нет… что я теряю?

— Тебе тяжело, Найман.

— Вы не правы. Оставаться таким, каким тебя создала природа легко. Для этого нужно просто ничего не делать.

Он один из немногих, кто мог сказать Нэнсис «вы не правы», и при этом сохранять абсолютное спокойствие. Нэнсис любила его за это. А еще за то, что он тоже калека. Только, в отличие от нее, у Наймана было все в порядке с душой. Он не просыпался по ночам от того, что захлебывался в лужах крови, втекающих в красные реки, а реки — в алые океаны. Давно прошли те дни, когда Нэнсис погружала в них только руки — до самых локтей. Теперь снились только те, в которых она тонула с головой.

— И в чем радость твоей жизни, Найман? — тихо спросила Нэнсис. — Неужели ты живешь только высшей целью? Так помпезно. Мне никогда не нравилось... как-то… пусто. Высшая цель… звучит, как ничего.

— У меня есть шоколад, — улыбнулся кривой улыбкой Найман, засветив острый зуб в правом уголке рта. — Я люблю розовый, с клубникой. Правда, после него гадишь жидким, но это вполне переживаемо.

— Я так и не привыкла к тому, что мне не нужно дышать, — призналась Нэнсис, прикрыв веки. Найман поджег благовония и дым взвился вокруг ее головы, лаская щеки и заставляя слезиться единственный глаз. — Мне все время кажется, что внизу у меня легкие. Я иногда пытаюсь вдохнуть, хотя знаю, что не смогу. Меня охватывает паника, я задыхаюсь. Прошло уже тридцать с лишним лет, а я так и не привыкла.

— Вы можете сделать себе искусственные, чтобы они расширялись и сжимались, как настоящие. Так вам будет легче.

— Как мое сердце?

— У вас настоящее сердце.

— Рядом с настоящим сердцем не может быть искусственных легких. Мне кажется, я давно должна забыть, как дышать ими… только это не так-то просто сделать. — Нэнсис помедлила немного, помяв упругие силикоберовые губы. — Я сделала много плохого, Найман. Поэтому и спрашиваю, где мое равновесие? Где та черта, за которой я теряю право на рай?

— Если честно, я думал, что вы уже давно от него отказались.

Он был настолько же жесток, насколько и правдив. Однако Найману, как и всем, было свойственно ошибаться. Нэнсис не отказывалась от рая, она лишь ходила вдоль черты и боялась свалиться не в ту сторону. Кровавые реки имели бурные потоки, они с легкостью подтолкнут ее.

Эти слова она ему тоже простила.

Найман просеменил к дивану, на котором свернулось тело Нэнсис, взял небольшую подставку под ноги и вернулся к столику. Кряхтя, он забрался на нее, чтобы увеличить свой рост. Так его руки могли дотянуться до маленьких кнопочек на подставке для головы. После того, как Найман раздробил кости в руках и вытянул их с огромной болью, они стали длиннее, но недостаточно.

— Я снижу нейронною проводимость, чтобы вы могли заснуть.

— Ты всегда был предельно честен, Найман, — Нэнсис никогда не расстраивалась, когда он говорил то, что думал. Так она вовремя избавлялась от иллюзий. — Думаешь, я пытаюсь создать утопию?

— Я никогда так не думал.

— Любые наши поступки оставляют следы на судьбах других людей. Мои следы — это раны, — Нэнсис уже чувствовала знакомый холодок на затылке — предвестник тяжелого сна. Найман настраивал колыбель. — Трехмерный мир слишком твердый для всего идеального. Сплошная тюрьма испытаний, где неизбежно рождаются хищники.

— Вы хотите сделать этот мир лучше. Без хищников.

— Неправда. Так не бывает.

— Идеального мира?

— Утопия синоним неудачи.

— В раю хищников нет, только ягнята, — с улыбкой произнес Найман.

— Не знаю, не уверена… я всего лишь пытаюсь оттянуть конец, чтобы спасти как можно больше душ. Разве это так плохо?

— Наверное, совсем не плохо.

Мысли начали путаться, дым витал и щекотал кожу на голове, реальность начала плыть.

— Эльтар говорит, что они совершенны. Что их души лучше, чем человеческие.

— Я смотрел ваши записи, Эльтар так не говорил. Он говорил про сознание.

— Он сам не знает, что это такое. Эльтар может описать его свойства, а сказать, чем является сознание — нет. Это свойство глупого человека — давать определение тому, чего не понимаешь, — Нэнсис попыталась сделать вздох, но у нее снова не получилось. Запаха благовоний она не чувствовала — не хотелось перегружать мозг перед сном. — Если они действительно лучше, то что делать нам, которые хуже?

— Наверное, уступить им место.

— Думаешь, это действительно так?