Читаем Нет [СИ] онлайн бесплатно

Время сножизни таяло. Обратный отсчёт был неумолим: ещё пять минут, и я вынырну в раскалённой, пыльной реальности. Жестокой, разбитой на острые осколки реальности Ойкумены, в которой мне, как никому другому, не место.

Пекло стеклоплавильного цеха — вот что ждало меня впереди. С лица уже отслаивалась кожа, но иначе драгоценных часов для оплаты сножизни мне не заработать. Ничего не поделаешь: пси-диагностика не посулила мне никаких особых талантов, а значило это лишь одно — быть пыльной робе моей второй кожей!

Ещё эти псивизоры… Что службе безопасности Ойкумены понадобилось от меня, простого рабочего? Зачем они врываются в честным трудом заработанные грёзы? Да и теперь ещё настойчиво приглашают к себе — накануне вечером прибежал посыльный с повесткой…

Тихо. Личный сон, право на который получил не так давно, я выдумал почти беззвучным. Лишь рыбёшка негромким всплеском тревожила гладь студёного пруда да безымянная нимфа — его жительница — приглушённо смеялась в узкие ладони, дразня едва прикрытой наготой.

Меня никогда не прельщали возможности Социума — общей сножизни Ойкумены, хоть и потрачено там немало времени. Даже к игровым грёзам оставался я в общем-то равнодушен. Мой расколотый грохотом завода внутренний мир просил лишь её. Тишины.

Дальше десяти метров от пруда деревья сливались в сплошной грязно-зелёный фон. Но каких трудов стоило выдумать даже это! Я всё сделал сам, без подготовки и помощи улыбчивых девиц Ойкумены, которые драли баснословное время за создание личного сна. Наверняка даже их приторно-дружелюбный оскал закладывался в плату.

Я вдохнул полной грудью. Сколько раз ловил себя на мысли, что готов отдать всё, только бы не видеть отсутствующих взглядов толпы, не чувствовать изнурительного пекла цеховых печей, не рвать себе жилы, зарабатывая и зарабатывая время для грёз. Отдал бы всё, чтобы позабыть Ойкумену. Чтобы Ойкумена позабыла меня.

Счётчик пробуждения был не голосом даже, а просто пониманием — осталось столько-то. Прохлада от затянутой туманом воды ласкала кожу — тут, в грёзах, не обожжённую, не покрытую извечной коркой высохшего крема. Здесь я не один из. Здесь я просто — один. Сонный бог, создатель миниатюрного мира в скорлупе из тишины…

Я поднялся — три минуты до выхода в реальность.

Оглядеться. Вдоволь насмотреться на спокойную гладь пруда перед длинным днём в аду. Надышаться свежестью его тумана, хоть и невозможно это.

Две минуты.

Всякий раз становилось не по себе. Будто не очнуться нужно, а прыгнуть в бурлящий котёл, и нет никакой гарантии, что уцелеешь. Безмятежность окружённого цепенеющими деревьями пруда таяла, ускользала; на смену ей нарастал вал гулких мыслей: успеть взять сверхнорму… попасть к псивизорам до завтрака на заводе… сегодня или завтра плановый осмотр?.. говорят, доходяга Носок зачем-то искал меня…

Минута. Чёртово желание вынырнуть уже, не мучиться. Ну почему так? Почему даже тут я должен страдать?!..

Вдох. Горло обожгло, и защипало глаза. Тело обдало жаром: ад есть ад — даже ранним утром температура в спальных боксах окраин нередко приближалась к тридцати двум градусам.

Я сел, растирая сухие глаза. Больно. Песок, чтоб его! Врач говорит — дело в песке. Роговица, мол, цела, прописал капли и посоветовал — мудро, поверх приспущенных очков, что на нашем заводе как раз и делали — сменить место работы. Ему легко говорить. Он спец. Я же просто работяга — где я возьму часы сножизни? А без туманного пруда я уже не жилец…

Соевые листы пересохли — в спешке перед сном они так и остались на столе. Теперь, казалось, ел наждачку. Всё горло исцарапал, запивая по полглоточка тёплым мутным фильтратом. Сам виноват. Но до завтрака на заводе ещё далеко.

Пока жевал, вялым полупрозрачным мотыльком трепыхалась неясная мысль. Назойливая такая и непоседливая — никак не получалось сфокусироваться на ней. Только вроде бы вышло, вот-вот, сейчас… а мотылёк опять «фррр!» надорванными крыльями, и прочь. Брезжило чувство, что я что-то забыл, упустил, потерял. Что-то важное, неотъемлемое. Как часть себя…

На выходе из бокса снова накатила волна жара. По правде то и не жар был даже, а так, разминка. Но после сна и безобидные сорок чудились пеклом геенны.

Привычно держась мест, где днём стелилась тень от фотофильтров, я поспешил в сторону далёкого Шпиля — огромной узловатой башни в самом центре Ойкумены. Завод мой громыхал совсем в другой стороне, но в повестке значилось: рекомендуется явиться до восьми ноль-ноль. Это их «рекомендуется» лучше уважить. У них и так от удивления чуть глаза не повыпадывали, когда я самостоятельно сконструировал личный сон. Цеховые говорят, будто никто до меня не делал этого… Мол, не психоактивные не могут творить внутри сна, только потреблять. Так-то оно так, но у меня ж получилось! Впрочем, внимание лишний раз лучше не привлекать — мало ли чего.

Никто до меня… Я попытался вспомнить кого-то ещё, наверняка ж были умельцы, но не смог. И опять затрепыхался прилипший изнутри к затылку мотылёк. Слабеющий час от часа, почти уже невидимый.

Неприятное ощущение. Как забыть вдруг собственное имя.

В такое время на улице людно. Мальчишки-посыльные бегут по адресам, рабочие с окраин тянутся сплошной серой массой к вечноголодным зевам подземок, а в вышине трассируют опознавательными огнями редкие дроны, протяжно и тонко воя в унисон нечастым фотокарам.

И лица немой толпы — серые посмертные маски. Каждый внутри себя, каждый мысленно погружён в сножизнь, хоть и вынырнул из неё часом ранее, чтобы идти на работу. Не слышно разговоров, человеческую реку лишь иногда тревожит грохочущий кашель — пыльца кого-то-таки доконала. И чем глубже в подземку, тем удушливей вонь сутолоки тел.

Лазер терминала мгновенно отсканировал сетчатку, пропуская меня через турникет. Утром проезд бесплатен, так как рабочие спешат кто куда. Но только до десяти ноль-ноль, после любая поездка уже стоит десять минут сножизни.

Поезд мчался быстро и почти беззвучно, с развешанных по вагону экранов без устали вещали об угрозах современности: пыльце, иногда проникающей на полуостров с большой земли, общественных рисках бесконтрольного деторождения, участившихся солнечных ударах. На смену тревожным сюжетам неизменно приходили патриотические: Ойкумена дарует, Ойкумена оберегает, обеспечивает, и всё во имя выживания человечества. Но никто не слушал. Даже на экраны не смотрел.

— Мы — последний оплот разума на Земле! — пафосно возвестила в конце ролика грозная Психея — игровое олицетворение Ойкумены. Изуродованная шрамами — следами прошлых войн человечества, юная девушка прикрывалась древним щитом с изображением головы змееволосой женщины, и воздевала в ясное небо острое копьё, в котором легко угадывался Шпиль.

Да, последний… В детстве всех водили в музей Деградации — и будущих рабочих, и спецов. Разве что юным психоактивным в том не было никакой нужды — они всегда находились «рядом» с источником информации о прошлом людей.

На узле Конструкторов я вышел. В час пик людей на поверхность тут доставляли эскалаторы, в обычное время неработающие, и бдели полицейские — суровые ребята в экзотелах бело-синего цвета. Показалось, или они повернули вслед за мной головы?

Отстояв на эскалаторе, я вскоре очутился у цели: на вид шершавый монолитный куб без окон, ничего необычного. Управление надзора сножизни в череде строений выделялось разве что странным отблеском стен — под лучами солнца они чудились фиолетово-чёрными.

На входе меня уже ждали.

— Позволите вашу личность? — не улыбаясь, спросила высокая, статная девица в униформе, с толстой косой до середины спины. Спросила для галочки, в том я был убеждён. Ну отвечу я «нет», и чего? Она не полезет мне в голову?

Я почувствовал укол в мозгу сразу, как только кивнул. Больно, чёрт подери…

— Прошу за мной.

Шли недолго, по сторонам я старался не глядеть. Уж не знаю почему, но мне не хотелось ни видеть ничего внутри этого куба, ни даже слышать. Какой-то неведомый страх поселился во мне, стоило войти. Словно бы в чём-то виноват, хоть и не знаю пока в чём…

Кабинет, куда меня определили, был мрачен, как штольня. Допросная, понял я задним умом. Хоть и не было псивизорам в подобном антураже никакой нужды. Они могли прочесть меня, как открытую книгу, лишь испросив на то моего дозволения.

Вошла та же девица с косой под лопатки и высокий, похожий на неё, точно брат родной, парень — тоже в униформе и строгий. Он сел напротив, она встала позади него, вперившись холодным взглядом мне в… лоб? Отчего она смотрит мне промеж бровей?!.. Я почувствовал себя крайне неуютно. Так и хотелось вытянуть шею, попытаться поймать этот её взгляд.

Я слышал, что псивизоры работают парами. Даже знал их роли — как-то ещё в Социуме нарвался на одного особо говорливого типа не то из их числа, не то просто особо осведомлённого. Если он не врал, то, получается, девица с косой была психосервером — живым передатчиком для грёз, обеспечивавшим определённую зону покрытия сножизни граждан. Обычные психосерверы «запоминали» всё, что творится в грёзах, неважно в общих или в личных, обеспечивали интересы массы. А необычные, такие как девица с косой, фокусировались на поддержке одного-единственного человека, своего напарника-псивизора, который играл значительно более активную роль. И напарник этот непременно имел психоактивный статус, то есть мог творить внутри сножизни и перемещаться между снами граждан.

— Мы возместим вам время на дорогу и завтрак, — неожиданным грудным баритоном начал парень. — Ответите на вопросы и можете быть свободны.

Я кивнул и потёр болезненные глаза.

— Ваше имя Илья Томин?

Опять кивнул: то ли от жары, то ли от волнения во рту пересохло напрочь. День сулит быть не из приятных…

— Я перечислю факты. Если где-то ошибусь — дайте знать. Итак: сорок один год, пол мужской, не психоактивны, — он быстро глянул на меня, словно ожидая опровержения последнего, — право на одного ребёнка после тридцати и до сорока осталось неиспользованным, рабочий первого оптико-бытового завода в кластере Юго-Запад. И — поразительно! — вы сумели создать себе личный сон!..

Я лишь обтёр вспотевшие ладони о штанину. Возразить было нечего. Лёгкий восторг в голосе молодого псивизора мне несказанно льстил.

— Вам знаком некто Кирьян Томин?

— Нет, — прохрипел я и вдруг испугался собственного голоса. Как же давно я не говорил из-за профессиональной привычки общаться жестами?..

— Вы уверены? Подумайте, — дружески предложил парень; девица сверлила мне лоб.

Я подумал. Пожал плечами и ответил ровно то же. Возможно, однофамилец. Разве редкость в пятимиллионной Ойкумене?

Мотылёк, издыхая, слабо трепыхнулся…

— Вы самолично сотворили сон, — повторил он, пристально глядя на меня. — Хоть и не психоактивны. Большая редкость, поздравляю вас!

Я снова лишь кивнул. Из-за сухости даже глотать стало больно. Попить бы…

— Вы знали, что Кирьян тоже?

— Что?..

— Создал сон. Сам, хоть и не психоактивен. Знали? Вас всего двое таких за всю историю Ойкумены.

— Нет, — пожал я плечами. Откуда ж мне это знать?..

Девица даже не моргала. Казалось, глаза её — в полутьме сизые какие-то, неживые — остекленели и высохли. Сделались мёртвыми, пустыми… От её взгляда куда-то чуть выше глаз колким холодом скользнули мурашки меж лопаток. Я поёжился и отвернулся.

— Было ли что-то лишнее в вашем сне?

Несмотря ни на что, этот вопрос меня почти рассмешил. «Да, было — вы!» — захотелось ответить. Но я смолчал.

— Нет.

— Уверены? Быть может, лишний объект? Дверь? Комната? Что-то несвойственное. Что-то, чего вы не выдумывали. Или кто-то.

— Нет, — как зацикленный повторял я.

— Хорошо, — улыбнулся парень и повернулся лицом к выходу.

Вдруг внесли воду. Чистую воду, не фильтрат. Я даже не понял кто её принёс — взгляд словно примагнитился к прозрачной живительной жидкости в стеклянном графине, который явно выдули на нашем заводе.

— Хотите пить? — предложил он, остановив руку на полпути, словно я мог отказаться. Несознательно я скользнул взглядом по граням и кромке, понял: графин делали в третьем цехе, где работал старый доходяга Носок. Собеседник протянул мне стакан, наполненный водой почти до краёв.

Студёная. Я и моргнуть-то не успел, как стакан отпотел. Никогда в жизни не пил такой чистой и холодной воды. Сколько себя помню, глотал фильтрат чуть холоднее температуры тела. Впрочем, никто из нашей братии особо и не мечтал хлебнуть чистой воды. Зачем? Мы стремились к другому. Тяжким трудом продлить себе пребывание в грёзах.

Было в этом что-то. В осознании, что пьёшь эту воду не там, а тут. В аду. Особое наслаждение, что ли.

— Мы вам не враги, вы же понимаете это, — парень подался вперёд, улыбнулся. — Ойкумена изо дня в день подвергается смертельной опасности. Все мы, — он начертил в воздухе над собой размашистый круг, — не раз бы уже умерли. Но! Ойкумена предвидит. Мы предвидим. И бьём наперёд. Понимаете?

Мне очень хотелось ответить честно. Но чёртово «нет» уже не лезло наружу.

Я кивнул.

— Кроме последнего — чистая правда! Не солгал ни разу, — вдруг подала голос девица и отвернулась, потирая глаза. Я смутился.

— Поразительно!.. — парень посмотрел на меня очень пристально, словно только что я выдал незаурядной ловкости фокус.

— Не понимаю как так, но… Он действительно не знает никакого Кирьяна Томина.

Допрашивавший меня псивизор встал:

— Это всё. Если вдруг что-то вспомните о Кирьяне Томине — ждём. Любая информация о нём продлит ваши грёзы. Рада вас проводит. И начислит вам час.

Я, раскрыв рот, поднялся.

— Не удивляйтесь. Честность должна быть вознаграждена.

Проходя по уже опустевшей подземке мимо тех же полицейских, я специально обернулся. Им было всё равно — на меня они не смотрели.

К началу смены я успел. Визит к псивизорам разогрел недюжинный интерес к этому самому Кирьяну. Думалось всякое. Перепутать меня они не могли. Личность проверяется на раз, это исключено. Неужто брат? Ведь бывало, и нередко. Люди порой находили братьев и сестёр, в том числе и по фамилии. Детей рабочих растят в специализированных садах, а после распределяют без оглядки на родство.

Но почему я должен был знать его?! Почему вообще псивизоры заинтересовались им? Что-то, связанное с личным сном? Наверняка… С тем, что Кирьян этот, как и я, сумел самостоятельно его сконструировать. Недаром же они об этом сказали!

Смена выдалась необычайно тяжёлой. Такую круговерть и не упомнить. Поступил срочный заказ на линзы триплексов для «Следопытов», а эти экзотела славились в наших кругах сложностью изготовления их «глаз». Хоть мы и производили лишь сырьё, но даже нам досталось сегодня. Цеховые меж собой редко переговаривались, разве что за едой. Много ли наговоришь в адовом пекле, где в полуметре от тебя течёт белым тягучим потоком расплавленное стекло? Но в этот раз цех судачил: дозор Ойкумены нарвался на что-то в чёртовой чаще. Хуже, если это сопровождение сборщиков, ведь работяги не защищены бронью экзотел.

О чаще на юге всегда много говорили, в барах Социума это была чуть ли не самая популярная тема. Немудрено. Тема дикарей неисчерпаема. Всем интересны люди, по каким-то причинам утерявшие разум, деградировавшие до уровня стайных приматов.