Читаем Нет моей вины онлайн бесплатно

Очень тяжело разговаривать с уставшими людьми. На их лицах — равнодушие, в глазах — безразличие, в руках — карандаш, нервно стучащий о стол. Может быть, они просто перегорают, а может, на такую работу и не идут те, у кого есть сердце. Но почему они тогда устают?

— Мне даже не нравится эта девочка, — наконец выдавила она и еще раз посмотрела на следователя. Тот дернул краем рта, но лицо осталось неподвижно-безэмоциональным.

— При чем здесь вы? — ровно спросил следователь. — Обвинение... простите?

— Кира Игоревна.

— Да, — кивнул он, — обвинение предъявлено не вам. Я и так сделал более чем достаточно. Согласитесь, что подписка о невыезде по этой статье с моей стороны — одолжение. То, что я вообще говорю с вами по делу, которое вас касается лишь постольку-поскольку…

Следователь встал, оперся на стол руками, давая понять, что разговор закончен, но Кира не пошевелилась.

— Послушайте... — Она на секунду задержала дыхание. — Ну... я категорически против брака. Мне не нравится эта семья, и...

Кира снова замолчала, понимая, что говорит и делает совершенно не то и не так, как нужно. Но в подобную ситуацию она попала впервые и шла как по тонкому льду. Следователь истолковал ее замешательство по-своему.

— Вы что же, хотите предложить им денег? — И опять в его голосе не было ни капли интереса ни к Кире, ни к делу, по которому она пришла. — Этот вопрос адресуйте адвокату. — И на его губах появилась уже откровенная усмешка.

Кира знала почему. Это было первое, о чем она спросила адвоката, но тот, солидный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме, быстро, не допуская возражений, пояснил, что согласно статье двадцать пятой Уголовного кодекса прекращение уголовного дела в связи с примирением сторон возможно при преступлениях небольшой и средней тяжести. Это был не случай Киры, и на адвоката, несмотря на всю его помпезность, надежд она не возлагала. Уже потом она узнала, что этот серьезный дядька, известный в городе «экономист», вынужден был подменить своего помощника, вместо рабочего кабинета угодившего на операционный стол...

— У меня нет денег, — просто сказала Кира. Это было правдой — банки не давали ей потребительский кредит даже под бешеные проценты. Только на покупку вещей. — Ну вы же знаете, как все было.

— Конечно, знаю, — кивнул следователь и обреченно сел. — Ваш сын привел домой девушку, потребовал вступить с ним в интимную связь, она отказалась. Он ее изнасиловал. Все.

— Нет, не все! — Кира, вопреки собственному зароку держать себя в руках, что бы ни случилось, вскинулась и даже крикнула, вскочив с места. — Не все, — уже спокойнее, словно извиняясь, добавила она и села. — И все было не так. Они же встречались. Долго, и... в общем, вы же понимаете.

— Да все я понимаю. — Наверное, он искренне считал, что перевидал таких, как она, сотни тысяч... — Соседи вот только не поняли, вызвали полицию. Вы, конечно, можете сказать, что в одной квартире — бабка, с которой вы на ножах, а в другой — узбеки без регистрации, но что это изменит? Ваш сын так увлекся, что бил девушку головой о стену. Скажите спасибо, что не сильно бил... набил бы себе срок лет на десять по совокупности.

Кира заставила себя посмотреть следователю в лицо. Красивый, подтянутый, эффектный, даже кинематографичный мужчина лет тридцати, уверенный в себе, своих словах, поступках, решениях и своей жизни.

Кира встала.

— Спасибо, что уделили мне время, — твердо сказала она, потому что это был единственный способ не разрыдаться отчаянно и безнадежно.

Закрыв дверь, она все-таки всхлипнула. Очередь посмотрела на нее равнодушно — здесь все пришли со своей бедой.

Кира вышла на улицу. За окном бушевало лето — вторая неделя жары и яркого солнца после длительных, затяжных дождей с самого начала весны. Легкий ветер гонял по улицам тополиный пух, солнце беспощадно выжигало окна машин и зданий, и асфальт был раскаленным, как вход в преисподнюю.

Кире было всего тридцать семь — возраст, когда многие отряхиваются от беспощадной гонки за благополучием, защищают докторские диссертации, отпускают детей гулять без присмотра и не заботятся о том, что подумают люди. Ее коллеги в большинстве своем были именно такие — женщины, получившие право жить, как считают нужным. У кого-то были мужья, у кого-то дети, у кого-то — и те, и другие, у некоторых не было никого, но всех их роднило одно: они начали жить в свое удовольствие. Независимо от зарплат, оценок ребенка в школе, мужа, втягивавшего живот при виде длинных молоденьких ножек. Кира так не могла — ей все время казалось, что кто-то пристально, сурово следит за ней и требует отчета. Верующей она не была — росла не в то время, а лукавить так и не научилась, и этот кто-то в понимании Киры был совершенно безлик или, может быть, с тысячью лиц, но он имел абсолютное право и абсолютную власть.

Сыну ее было уже восемнадцать, и отца его она не видела четырнадцать лет — с тех пор, как он предложил: или она едет с ним, или других вариантов не будет. Кира уехать никак не могла и в своем решении до сих пор не раскаивалась. Она понимала, что там, в чужой стране, она не будет нужна никому. Может быть, даже сыну.

Кира медленно брела к остановке. На работе никто не знал, куда она отлучалась, начальнице своей она сообщила, что возникли проблемы с оплатой учебы сына в колледже. Начальница только пожала плечами, сказав, что платеж можно переводить через их бухгалтерию, и тогда — никаких накладок. Кира пообещала, что так и сделает в следующий раз.

«Если он еще будет», — с тоской подумала она. Адвокат, с которым она общалась лишь однажды, был уверен, что Леня вряд ли отделается минимальным сроком. Было понятно, что сам он и пальцем не пошевелит для того, чтобы что-нибудь сделать, и Кира по ночам терзала старенький компьютер, пытаясь среди форумов, кодексов, разъяснений, советов отыскать то, что ей могло бы помочь. Спрашивать она опасалась, а чужие случаи, хоть и были похожи, получали столь разные варианты развития, что Кира боялась тешить себя напрасной надеждой.

Подошел автобус. Он был старый, без кондиционера, и по спине Киры поползли капли пота. Она ехала, глядя в окно, и понимала, что ей надо что-то придумать самой.

Поговорить с соседками. Следователь почти угадал — с Настасьей Сергеевной она была на ножах, потому что Леня слушал музыку, а колонки стояли как раз у стены, за которой спала соседка. Кровать она переставлять отказалась категорически, каждый раз, когда Леня включал колонки, стучала в батареи, и на нее не действовали доводы, что до одиннадцати часов Леня слушать музыку имеет полное право. Но позвонившей в полицию была не она, а Юлия — или как там ее звали на самом деле — то ли мигрантка, то ли беженка; и почему Юлия при своем сомнительном статусе осмелилась беспокоить власти — оставалось загадкой. Потом — эта девочка. Кира не хотела произносить ее имя. Ее мать и ее отец. Кира знала, что с ними будет сложно, невероятно сложно, семья была своеобразная, что называется — «творческая», таким плевать на других людей, плевать, какими будут последствия. Возможно, еще эксперт, нашедший какие-то «телесные повреждения». Экспертиза, по словам адвоката, была «хоть в учебник», и когда он сообщал это Кире, был в диком восторге...

И сын, разумеется. Отпущенный под подписку — беспрецедентно, сказали Кире, но помогло, может быть, то, что он работал и отлично учился. Никто не сомневался в его вине, никто не думал, что следствие допустило ошибку. Нет, Леня не отрицал, что действительно лишился девственности с этой глупой девчонкой, не упорствовал на допросе, не стал юлить, когда Кира прямо спросила об этом. Да, он ее трахал, да, неумело, да, конечно, девчонка орала, но бежать с заявлением было подло.

И все теперь на ее стороне. Все, кроме Киры.

Забеременела она молоденькой девчонкой, и, вопреки предполагаемому развитию событий, не было ни криков матери, ни угроз отца, ни воплей потенциальной свекрови, ни увезенного с сердечным приступом предполагаемого свекра. Даже отец ребенка, студент-третьекурсник, довольно смазливый, перспективный паренек, которого Кира едва знала, не бился о стену головой, не грозил экспертизами и прочими небесными карами. Весь драматический сюжет, который Кира успела себе нарисовать с того момента, как худенькая замотанная гинеколог подтвердила ей «диагноз», вылился в пожатие плечами, предположения, что «бухучет и аудит» — не хирургия, можно и заочно окончить, и немного растерянную улыбку молодого отца. Кире было уже восемнадцать, первый курс остался позади, оценки у нее были хорошие, Виктор, отец ребенка и будущий муж, подрабатывал так, что имел доход не хуже, чем иной дипломированный специалист. Родители Виктора предложили, а родители Киры согласились, что тратить деньги на свадьбу нерационально. Тем более что было лето, все знакомые разъехались кто куда, да и вообще — глупости все это.

Роспись была скромной: молодожены, их родители, два свидетеля — однокурсники. Кира потом долго плакала: ни платья, ни цветов, ни ресторана, а от фотографа она сама отказалась: что там запечатлевать? Виктор еще до брака снял квартиру — на окраине, но близко от метро, двухкомнатную, и в жизни молодой жены и новорожденного сына почти не присутствовал, если не считать монотонное жужжание кулера и редкие телефонные переговоры с непонятной нормальному человеку лексикой. Кира же училась любить ребенка и ждала, когда в ее странной семье грянет гром.

Грома не было. Виктор хорошо зарабатывал, не гулял, Киру не баловал... ни цветами, ни милыми сувенирами. Она чувствовала себя чужой. Она занималась сыном, учила налоговое право и план счетов, слушала кулер и постепенно осознавала, что жизнь проходит мимо нее. Все с самого начала было неправильно, будто по инструкции, в которой нет места ни милым нежностям, ни ссорам, ни эмоциям — ничему. Только сухие строчки.

Напротив снимала квартиру такая же, как они, молодая пара. Красивая яркая девочка неумело замазывала тональным кремом синяки, а по ночам стонала в голос, рыдала или била посуду. Кира завидовала ей. Она часто думала: что было бы, если бы Виктор не оказался таким ответственным? Если бы он бросил ее, как часто бывало с другими неосторожными девушками? Если бы она осталась одна? И, задавая себе эти вопросы, она понимала, что, может быть, так даже лучше — она была бы одна и была бы свободна. Открыта для новых чувств, для того, что ее даже и не коснулось. Виктор спустя два года превратился в типичного домоседа, до одури стучавшего по клавишам. Любви никакой не было, и Кира, прорыдав однажды полночи, вычеркнула из списка желаний этот пункт.

Когда Лене исполнилось три года, они неожиданно переехали в собственную квартиру. Кира так и не поняла, откуда Виктор взял деньги: квартиру он оформил на мать. Обжиться в новом доме Кира не смогла. Виктор внезапно стал прижимист, мебели закупил минимум, ремонт тоже делать не стал, в очередной раз отказался покупать машину, а еще через год объявил, что ему предложили пятилетний контракт, что, по сути, означает переезд на постоянное место жительства в другую страну. Чем он должен был там заниматься, Кира не спрашивала, знала только, что речь идет о разработке каких-то приложений и что по прогнозам это самое перспективное направление рынка на ближайшие десять-пятнадцать лет. Почему нельзя было остаться на родине, почему Виктор не спрашивал ее мнения, почему... «Почему» было много, но Кира, открыв на книжном развале какой-то самопальный учебник незнакомого языка, поняла, что ее ждет полная изоляция. Язык она не выучит, бухгалтерия там другая, люди — и те другие, а Леня очень быстро, как все дети, вольется в новую жизнь. И она отказалась.

Виктор пожал плечами, подал в суд, предложил размер алиментов, и больше Кира о нем ничего никогда не слышала.

Леня остался с ней, и Кира смирилась с тем, что ее любовь — любовь матери. Квартиру Виктор — точнее, его мать — продал, но Кире по его доброй воле досталась треть стоимости, а алиментов хватало и на съемное жилье, и на безбедную жизнь. Может быть, щедрость скучного Виктора сослужила плохую службу, потому что Кира, считая, что мальчику нужна мать, сидела с ним до того недоброго дня, когда страну в первый раз тряхнул финансовый кризис. Алименты приходили исправно, но арендная плата подорожала, и Кира стала искать работу.

В той фирме, куда Кира сейчас через силу шла по расползающемуся от жары асфальту, она работала уже девять лет, все так же забивая номенклатуру, и перспектив повышения ей никто не обещал. Ее начальница, красивая, злая женщина, в свои пятьдесят один похожая на скучающую супругу какого-нибудь нефтяного магната, считала, что хорошим бухгалтером нельзя быть ради диплома. Возможно, она была и права, только Киру она не любила. «Безынициативна, медлительна, равнодушна, исполнительна, но из-под палки», — Кира слышала, как она говорила это кому-то по местному телефону, наверное, начальнице отдела кадров. Неудивительно, что ей не давали кредит...

В кабинете, который Кира делила еще с тремя сотрудницами — такими же «номенклатурщицами», — царило оживление.

— Кира Игоревна, а Ирочка от нас уходит! — объявила Настя, сияя, как медный грош. Кира выдавила улыбку, прошла на свое место и включила компьютер.

— Помните, она все к Лизе, ну, секретарше нашей, бегала? Чтобы та ей помогла с перепиской? Так вот, этот Вольфганг прислал ей приглашение! Представляете?

Кира растянула губы, боясь показаться совсем уж невежливой, но, видимо, недоумение и непонимание никуда не делись. Настя всплеснула руками.

— Ну как вы не помните, Вольфганг, ну, Волечка же! Ну немчик этот, его еще тетя Дуся наша все чаем поила? Такой высокий, полгода назад приезжал? Ой, Кира Игоревна, у вас и память. Вы же сами тогда за Юльку Ире справки на визу делали!

Кире очень хотелось сказать, что ей наплевать и на Волечку, и на Юлечку, и на Ирочку, и на саму эту Настю, и вообще на всех этих тупых девочек. На их новости, на голоса, похожие на щебетание ведущей какого-нибудь дурного телеканала, на их жизнь.

— Я очень рада за нее, Настенька.

Девчонки продолжали обсуждать будущее Иры, правда, уже вернулись за рабочие места и быстро шпарили по клавиатурам, а Кире хотелось сесть и разрыдаться. Не от зависти — от тоски и беспросветности, от людской подлости, от несдержанности Лени, оттого, что из-за всего этого у него загублена жизнь.

— Кира, вам плохо?

Ира, или как ее там теперь будут звать — Ирена? — наклонилась над ее столом и заглядывала в глаза. Похоже, даже участие ее было искренним.

— Кира, идите домой. Вы, наверное, перегрелись на солнце, пока шли. Или тепловой удар у вас. Идите, мы забьем ваши накладные, я скажу, что я вас отпустила.

Кира кивнула. Ира была в их комнатке старшей, по-хорошему надо было пойти к начальнице, но видеть сейчас эту самодовольную стерву Кире хотелось меньше всего. «Даже если Ирка меня и подставит, — решила она, — уже наплевать...»

Кире хотелось, чтобы пошел наконец дождь.