Читаем Нет онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказывают, что где-то в начале XIII в. юный император Вьетнама Чан Тхай Тонг решил уйти в горный монастырь. Он думал найти там Будду и обрести вслед за ним просветление. Источники расходятся во мнении, что привело императора к такому решению.

Одни, верно самые благочестивые, говорят о его чрезмерном увлечении Праджня-парамита хридая сутрой, с которой он, якобы, не расставался ни на минуту, так что если когда и не читал ее, так уж обязательно держал в руках свиток.

Другие, более земные и практичные, упоминают кровавый мятеж, поднятый старшим братом императора, казнь всех участников бунта, прощение брата, итоговое раскаяние правителя и его вдруг возникшее нежелание править дальше, раз уж, мол, должность эта сопряжена с такими моральными издержками. И, наконец, третьи, так и вовсе по простоте душевной, сводят все к старшей жене Чан Тхай Тонга, которая оказалась неспособна ни в постели, ни где-то там еще удовлетворить своего господина и тем отвлечь его от невеселых и странных для его возраста мыслей о бренности сущего и всеобщем страдании…

Так или иначе, но уговоры родных и прошения подданных император оставил без ответа. Не оставалось никаких надежд. Но в тот самый день, в который император обещал покинуть мирскую жизнь, во дворец явился настоятель монастыря на горе Тхуйшон. Того самого, куда хотел направиться император. Старик остановился внизу парадной лестницы и дождался правителя. Он оставил без внимания его приветствие и почтительные поклоны придворных и, дождавшись тишины, что-то сказал императору, но так, что слова эти слышал только он. Затем монах ушел и больше никогда не появлялся во дворце. В описании дальнейших событий все источники удивительным образом сходятся: Чан Тхай Тонг застыл на месте и не сходил с него три дня, по истечении которых прекратил медитацию и объявил, что остается на троне. О том, что сказал ему тогда настоятель, он, вплоть до последнего часа, никому никогда не рассказывал. И только будучи на смертном ложе, Чан Тхай Тонг, указав стершимся от времени свитком в сторону горы Тхуйшон, произнес тихо, не настаивая:

– В горах нет Будды. Будда – это твое собственное сердце, и вне его никакого другого Будды нет…

Говорят (здесь источники опять расходятся), что посмертную улыбку императора придворный скульптор – вопреки обычаю, но повинуясь неведомому порыву – воспроизводил потом в ликах бесчисленных золотых и каменных Будд во всех монастырях и храмах страны…

Листая старую потертую Библию, напечатанную в Синодальной типографии в предвоенном 1913 году, я вдруг вспомнил эту историю и подумал о том, что Будды нет и в книгах. Нет даже в этой. Самой великой. Книге книг. Что уж говорить о прочих, большинство из которых не более чем чтиво, убивающее время. Ведь любая книга, о чем бы и как в ней ни говорилось, всегда, в конечном итоге, отражение сердца читателя – каждый увидит в ней свое. Каждая строчка если даже и вызывает схожие мысли, переживается всегда по-разному. И спустя годы от книги остается только совокупность переживаний по ее поводу, более или менее значимых, в зависимости от статуса читателя, но никак не от нее самой. Но исчезая, книга превращается в сердце читателя. И потому, не мы читаем книги, а они читают наше сердце, нашу душу. Это обратная перспектива чтения. Не мы смотрим в книги, а книги – на нас. От хорошей книги не скроешься. Она прочитает человека до дна. Она расскажет о нем все. Даже то, в чем он стеснялся признаться или о чём совсем не догадывался. И быть может какая-то из них (чаще всего она бывает одна за всю жизнь, если вообще бывает) откроет Будду в сердце читающего, и его улыбка, как и улыбка императора Чан Тхай Тонга, останется на земле в просветленном лике или просто в добром слове, сказанном однажды в минуту слез и печали…

Но вслед за предыдущим, ласково-сопливым размышлением пришло и другое: книга неизбежно является или попыткой повторения реальности, или вымыслом, легендой, ничем не обоснованной. И реальность всегда со всей ее, неизбежно крошечной, правдой ничего не стоит в сравнении с великой ложью вымысла. Ведь для легенды неважны причины и следствия – она, как принятая с безусловным доверием данность, отбрасывает «почему» и «зачем» и оставляет лишь «что» и «кто», какими бы странными и неправдоподобными в совокупности своей они ни казались. А все от того, что легенда – как, верно, и неизвестный автор ее – мудро понимает: Будда останется Буддой, храм останется храмом, а книга, какой бы прекрасной она ни была, всегда будет во-вторых, а не во-первых, будет вопросом, а не ответом, будет словом, а не истиной. Ведь книга, в конечном итоге, не храм и не Будда, она даже не ступень к ним. Книга – всего лишь повод; история, легенда ли – всего лишь повод, блеск глаз вдруг возникший, побуждение к первому шагу, к руке, направленной в сторону горы, где нет Будды.

Владимир Семенович Будайкин, прапорщик внутренних войск в отставке, а ныне действующий сотрудник ЧОПа, проснулся однажды утром с устойчивым осознанием того, что П. нет. Мысль эта, пока Владимир Семенович по привычке рассматривал трещины на потолке жилого вагончика и слушал привычный лай кобеля Вени, укреплялась в нем все более, не имея, впрочем, на тот момент никаких доказательств. При этом поначалу она не вызывала в нем никакого беспокойства, приступа паники и даже – с некоторых пор обычного для утра – нервического покалывания в левой подмышке. Нет. Мысль эта была данностью, объективностью в каком-то смысле даже успокаивающей и благотворной. Владимир Семенович словно водочки выпил. И закусил. Не плотно. А так. Сколько нужно. И выпил, и закусил.

Повернувшись на левый бок, Владимир Семенович обнаружил, что П. нет и в этом положении. Не оказалось его и на правом боку, и на животе. Отчаявшись найти П. в положении лежа, Будайкин сел, сразу попав глазами в мутное оконце, прищурился, уловил знакомые очертания двора, не убираемую полгода кучу песка и фигуру напарника на шлагбауме, и совсем уже было успокоился, но дрянная мысль об отсутствии того, кого не быть ну никак не может, опять влезла в голову, и Владимир Семенович решил встать. В этом положении, подумал он, П. наверняка появится, не может не появиться. Но его ждало разочарование – как и в случае с предыдущими положениями тела, стоя ничего не изменилось: П. не было. Хоть ты тресни. Совсем не было. Но странно, беспокойство вызывала сама мысль, тогда как общее состояние было на удивление великолепным. Владимир Семенович словно с десяток лет скинул: ничего нигде не кололо и не зудело, и даже косточки не хрустнуло, когда он садился и вставал. Но мысль, мысль перебивала все, и эти, так сказать, физиологические радости в другой, очень редкий теперь, раз ставшие бы основой удачного дня, сегодня отошли на второй план. Владимир Семенович со свойственной ему логичностью, не раз и не два отмеченной начальством, понял, что П. надо найти во что бы то ни стало, иначе день этот, как, впрочем, и последующие, исчезнет, зависнет, не состоится, и он, всегдашний первый номер смены, будет главный тому виновник.

Эта своего рода крепкоорешковая необходимость спасения мира подвигла Будайкина к движению. Он, не надевая ботинок, в одних носках сделал несколько шагов вперед-назад по узкому, ограниченному койками пространству, и что-то вроде шевельнулось в нем, где-то в районе печени, но сразу погасло. П. не было на ходу так же, как и в покое. Вслед за этим возникла и окрепла еще одна мысль, еще более страшная, чем первая: П. вообще никогда не было. Он даже, как бы так сказать, и не предполагался. И что в этом смысле он никуда и не исчезал. Этого умозаключения Владимир Семенович выдержать просто так не мог и спешно умылся у древнего, еще застойного, как и сам вагончик, рукомойника, но вода, охладив и очистив лицо, не изменила мысли под ним. Она, представляя теперь уже соединение настоящего и прошлого (нет и не было), завладела, помимо головы, и сердцем, тесня дыхание, вызывая сладкую, прямо-таки похмельную тошноту, такую настойчивую, что Будайкин поспешил открыть дверь и глотнуть октябрьского, уже с морозными иголками воздуха. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, что помогло избавиться от тошноты, но не от мысли. П. нет и не было, неважно тошнило ли Будайкина от этой мысли или нет.

Владимир Семенович прикрыл дверь, постоял около неё, держась за ручку, и присел к столу. С минуту он вертел нож в руке, пытаясь сосредоточиться на точных движениях пальцев, но и нож ничего существенно не поменял, и его пришлось оставить в покое. Тем более что наличие его в руке сегодня отчего-то пугало, вызывало непреодолимое желание избавиться от всего твердого и однозначно предназначенного. Будайкин вытер вспотевшие ладони о клеенку и постучал пальцами по столу. Но стук этот, быть может, своей монотонностью только усилил беспокойство, и Будайкин поспешил сжать пальцы в кулак. Так он посидел минуту за столом, соображая, в каком часу начинается его смена. Вышло, что у него еще есть час. Совсем немного, чтобы удостовериться в ошибочности мучивших его утверждений, так как выходить на смену в их сопровождении, очевидно, не представлялось возможным. Работа в такой ситуации исключалась вовсе, а между тем сменщика не было, и они уже третьи сутки работали втроем, тогда как объект требовал, по меньшей мере, пятерых. Все это само по себе осложняло работу донельзя, а тут еще эти мысли. Владимиру Семеновичу было отчего впасть в ступор. Тупик. Выхода нет. Приехали. Такие словечки застучали у него в голове, соусом перемежая прежнее: нет и не было, усиливая его без того разрушительное воздействие.

Прикинув – часы висели над столом – Будайкин решил доспать положенный ему час. В конце концов, есть П. или нет, сна никто еще не отменял. Будайкин лег лицом в подушку и сразу понял, что этот час ровным счетом ничего не изменит. П. не появится ни в этот час, ни после. Никогда. От этого безысходного «никогда» ему стало еще более не по себе. Будайкин тихо завыл. Но вместо требуемого тоскливого волчьего крика вышло какое-то детское – из серии, мам, ну, купи мороженое – нытье, дополненное терпким и удушающим запахом давно нестиранной наволочки.

Будайкин замолчал, но тут же был вынужден издать звуки вновь – мысли, так безапелляционно разорвавшие его жизнь на до и после, сразу вернулись. Правда, получилось теперь нечто другое, что-то совсем уж жалобное, не плач, а будто причитание, перешедшее к исходу получаса в прямо-таки голодное коровье мычание, поглощаемое, впрочем, без остатка подушкой – так глубоко вжался в нее Владимир Семенович. Он продолжил беззвучно для окружающего мычать и в последующие полчаса, перемежая протяжные звуки бормотанием и причмокиванием, которых с течением времени становилось все больше, пока к исходу часа они не вытеснили мычание из подушки совсем. Всегда тонко чувствовавший время, Владимир Семенович не ошибся ни на минуту и повернулся на спину, как раз когда секундная стрелка по истечении часа начала задирать нос, и оставшиеся полминуты Будайкин молча наблюдал за ее неуклонным взрослением, забыв на время, что П. нет. Но как только стрелка пересекла границу и упала в новый час, П. опять не стало, и Будайкин вдруг неудержимо и во всю глотку закричал. Но крика его никто не услышал. Возможно, повторись он, напарник у шлагбаума и смог бы что-то там уловить, а так он потонул в монотонном шуме грузовиков и погрузчиков, накрывавшем базу с утра до вечера и смолкавшем только ночью, да и то относительно: как раз тогда – без графика, как попало – прибывали дальнобойщики. Теперь же крик Владимира Семеновича остался с ним наедине. И он не посмел его повторить, таким жутким этот крик ему показался. Про себя Будайкин решил: пускай себе П. нет, чем слышать еще раз такое. Его голос странно, по-животному, изменился; в нем, как это обычно у всякого человека бывает, не было попытки слова, не было попытки что-то сказать, нет, это был крик сам по себе, бессмысленный, нечеловеческий, ни к кому не обращенный, словно вылетевший не из рта, а откуда-то из всего тела, из мяса, из земли и воздуха, из тьмы, из бездны…

Шел десятый час. Будайкин пристально и, никак не пытаясь подняться, смотрел в потолок. Он – крик сказал ему это – точно знал, что П. нет и не было. Трещины на потолке пустынной паутиной заполняли глаза Владимира Семеновича, и он не понимал, как ему теперь жить дальше…

Напарника звали Сережа. Так его называл при личной встрече сам Будайкин. При начальстве он, правда, употреблял фамилию – Волохов. Но это только при начальстве, для порядка, не более. Сережа только-только отслужил срочную и еще не успел остыть от «так точно» и «разрешите идти», что, напрягая других, Владимира Семеновича радовало, и его военное прошлое находило в Сереже какой-никакой выход и удовлетворение. И, думая теперь о Сереже, Будайкин с сожалением признал, что его авторитет как первого номера смены, как раз в эти минуты подвергается серьезному испытанию, поскольку Семеныч – именно так все его звали за глаза в конторе – никогда не опаздывал и жил по однажды им усвоенному от комбата японскому правилу: опоздать – значит придти менее чем за десять минут до назначенного срока. И правило это сегодня уже не было выполнено. И более того, Семеныч опаздывал, реально опаздывал, что уж совсем не вязалось с ним, и Будайкин мог только догадываться, какие объяснения придумывал в данный момент этому факту его молодой коллега.

От таких размышлений Владимиру Семеновичу ой как поплохело, но встать и пойти сменить Сережу он не мог – как можно менять напарника на посту, когда П. нет? Такой вопрос забором стоял перед Будайкиным, заслоняя от него все прочие неурядицы и нестыковки его в обычном поведении, которые уже почти наверняка стали заметны не только ему одному, но только что он мог с этим поделать? Покинуть пост Серёжа – тем более у шлагбаума – до прихода сменщика не мог. Оставалась еще рация, но она была на общем доступе, и опоздание Семеныча, в случае его разговора с ним, сразу становилось общим достоянием. Общее достояние измерялось на тот момент третьим номером смены, новичком, с которым отношения у Сережи, в отличие от Будайкина, проявлявшего отеческую заботу, сразу не заладились. Были опасения, высказанные однажды самим Будайкиным, что третий, так сказать, стукачок, поэтому выдать в эфир неявку Семеныча на смену Сережа сразу не решился, но по прошествии получаса от контрольного срока Будайкин сквозь полудрему услышал над головой – рация лежала на полке над кроватью – знакомый скрип и пощелкивание, а затем и явно взволнованный сережин голос:

– Первый, ответьте. Как слышите? 10.30. Полчаса смены. Прием.