Читаем Несобранная проза онлайн бесплатно

Мисс Вуд каждую среду получала письма из Англии; потом письма стали приходить через две недели, потом еще реже. Все думали, что у англичанки остался на родине жених, но так как он был далеко и ничем, кроме писем, себя не проявлял, то смотрели на это спокойно, слегка улыбаясь только на волнение гувернантки. Очевидно, ее роман на расстоянии шел не очень удачно, потому что с каждым новым письмом мисс делалась все более и более печальною.

Она осталась в столовой после завтрака, чтобы прочесть очередное послание, словно не могла дождаться, когда уйдет в свою комнату с окном в стену. Вероятно, новости были еще менее утешительными, чем всегда, так как мисс долго сидела, вся красная, похлопывая конвертом по столу.

– Ну, что, мисс, как дела? – спросила Катя, входя в комнату. Англичанка молча посмотрела на вошедшую. Наконец, произнесла упавшим голосом:

– О каких делах вы спрашиваете, дорогая Катя?

– Вы сами знаете, мисс, о каких. О сердечных, конечно.

– Сердечных? – переспросила англичанка, словно ничего не понимая.

– Ну, полноте, мисс, я – не маленькая и все понимаю. И потом это же всем известно, что у вас в Англии остался друг, ну, скажем, жених, от которого вы и получаете эти письма!

Англичанка ничего не ответила, и Катя, думая, что та обиделась, подсела к ней и начала вполголоса.

– Тут нечего стыдиться и нечего особенно скрываться, это так естественно и потом, раз ваш друг живет в Лондоне, или, – там я не знаю, – в Ливерпуле, это папы и мамы нисколько не касается. Вот что его письма вас расстрагивают, это уже значительно хуже.

Наконец, мисс Вуд заговорила:

– Боже мой, Катя, какая вы безумная девушка! Вы ужасная выдумщица! я не думаю, чтобы ваши родители разделяли эти же фантазии, – все это вы сейчас взяли из головы. Какой Ливерпуль, какой жених?

– Такой, как обыкновенно бывает, от которого получают письма.

– Я получаю письма от брата.

– От двоюродного?

– Нет, к несчастью, от родного.

Конечно, девушка не поверила англичанке, но, видя, что та не склонна к признаниям, заметила только:

– Ну, от брата, так от брата, мне-то, в сущности, никакого дела нет до этого. Я только не предполагала, что вы – такая скрытная, такая недобрая!

Потом этот разговор, повидимому, позабылся, но оказалось, что мисс Вуд все время о нем помнила, потому что однажды, когда уже пора было идти ко сну, все простились и разошлись по своим комнатам, она снова вернулась в Катину спальню и начала как-то без всякой видимой причины:

– Неужели, Катя, вы не верите, что я получаю письма от брата?

Девушка с изумлением посмотрела на гостью, будто не понимая ее слов, наконец, сообразила.

– Ах, вы еще об этом! Не можете успокоиться? Верю, верю, если вам так хочется. Я уже говорила, что это, в сущности, не мое дело.

– Надо верить, Катя, надо верить!

– Да я и верю, мисс. Какая вы смешная! Англичанка постояла несколько секунд, потом подошла к туалетному столику, перед которым сидела девушка, и, опустившись рядом с нею на низкий розовый пуф, заговорила, крепко сжав руки.

– Ну, хотите, я вам расскажу о Чарли? я не знаю, может быть, я говорю, чтобы вас уверить, потому что я не выношу недоверия, а может быть, для того, чтобы просто поговорить о нем. Мне решительно некому признаться, а мне очень тяжело. Я очень несчастна, дитя.

Катя быстро наклонилась к сидевшей и, разжимая ее закостеневшие руки, заговорила:

– Конечно, конечно, мисс! Но что с вами? Можно ли так огорчаться? Скажите мне все!.. Вот я уже знаю, что вашего брата зовут Чарли. Если он похож на вас, значит, очень хорошенький. У вас нет его карточки? Он моложе вас?

– На пять лет.

– Совсем еще мальчик!

– Мне двадцать шесть лет.

– Вы прибавляете, мисс, право. Но отчего же вы несчастны? Говорите мне все, все – ну?

Катя сползла на пол и, обнимая мисс, смотрела ей в глаза с нежной тревогой. Англичанка поцеловала ее в лоб, вздохнула, словно желая начать рассказ, но опять застыла. Наконец, из глаз ее полились слезы, она выпила воды, – Катя утерла ей глаза своим платком, – встала, прошлась по комнате и снова присела к переставшей плакать англичанке.

– Ну, теперь вы можете, в состоянии мне признаться?

– Да. Теперь мне легче… Вы правы… Чарли очень милый и красивый мальчик… У меня нет других братьев… Мать, я и Чарли, – вот и вся наша семья… Он не злой, но не умеет хотеть до конца… Хочет, а начнет делать – и расхочет. Так и в учении и во всем… Увлекающийся, но с коротким дыханием, его все интересует, пока он не приступил… Потом надоедает. Служил в конторе, бросил… Мы думали, он будет поддержкой… Где тут! Тогда я уехала. Мне было очень скучно. Чарли писал, иногда просил денег, но в таких выражениях, что я себе ясно представляла его лицо, все залитое румянцем. Он краснел, как девушка. Он сошелся с дурными людьми. Везде есть дурные люди. Писал, что полюбил… Говорил, что любит искренне, что она магазинная барышня. Но ведь я знаю его увлечения! После этого он еще быстрее покатился, ночевал на улицах, по три дня не обедал, с матерью уже давно не живет. Милая Катя, я даже не знаю наверное, не воровал ли он. Теперь письма прекратились, он, очевидно, погиб. А я-то знаю, какой он, какой милый и благородный! И я не могу себе представить, что бездомный хулиган (может быть, пьяный, может быть, вор!), – тот маленький Чарли, которого я так любила целовать и который так похож на девушку!

Катя молча сжала руку англичанки, и так они просидели некоторое время. Мисс Вуд не плакала, она смотрела перед собою длинными темными глазами, словно видя зеленый Виндзор, маленького белокурого мальчика, бегущего от быка, а сама мисс ждет с палкой, тоже еще в коротком клетчатом платье; их комнаты в Лондоне, дешевые места в театре; Чарли чистеньким молодым человеком. Потом туман, слякоть, фонари, полисмены, белокурый хулиган с поднятым воротником, руки в карман… Магазинная барышня… Наверное, накрашенное безнравственное созданье… Кудрявая, рот до ушей, неприлично хохочет и строит глазки покупателям и прохожим.

– Не надо задумываться, милая мисс. Может быть, все и устроится. Мне вас очень жалко. Если бы я могла что-нибудь сделать!..

– Спасибо! – еле слышно ответила англичанка и вышла из комнаты.

На следующее утро мисс Вуд была как всегда, но Катя с особой нежностью пожала ей руку. Время от времени девушка спрашивала: «Не пишет?» – и получала всегда один и тот же отрицательный ответ. Мисс даже как-то успокоилась после признания, не плакала, только временами задумывалась.

Однажды перед вечером Катя позвала мисс Вуд в кинематограф. Было скучно в ясные сумерки сидеть за еще непромытыми окнами, когда на улице проходили люди, казавшиеся по праздничному праздными, и апрельское вечернее небо еще не темнило своей нежной зелени.

Англичанку взволновала длинная драма с сыщиками. И когда, наконец, мошенник был сброшен благородным сыщиком с корабля, куда он спустился с аэроплана, мисс, вздохнув, прошептала:

– Может быть, и его ждет такая же участь.

– Не надо, мисс, так думать! я уверена, что ваш брат не мошенник.

Англичанка пожала в темноте Катину руку и стала смотреть, как в синемонатюре шелковые лошади вертели радужными хвостами, ползали бабочки, увеличенные до размеров кареты, и тёмно-красные внутренности разрезанного граната почти пугали своею сочною массою. Наконец, показались английские войска дома, в Бельгии, в походе, за играми, за едою. Мисс не выпускала Катиной руки, все крепче ее сжимая. Наконец, громко сказала: «Да здравствует королевская армия!» В нескольких местах раздались аплодисменты, и оркестр начал «Rule Britania». Катя так смутилась, что была рада выйти из зала, пока еще не зажгли света. В передней она заметила, что англичанка плачет.

– Я не знала, что вы – такая патриотка!

– Что? Патриотка? Да, я патриотка, но я не от этого. Я так счастлива, Катя! Ведь я видела его, Чарли!

– На картине?

– Да, в рядах армии. Теперь я знаю, что он не пропадет. Я так счастлива!

– А вы не могли ошибиться?

– Нет, нет! Я сейчас его узнала. И потом был отличительный признак: у него выше коленки была дырка на штанах. Тут я окончательно убедилась, что это он. Он такой увлекающийся, а меня нет, следить за ним некому, так и ходит рваный. Не будет же его магазинная дрянь зашивать ему платья. Нет, это – Чарли!

Подходя к дому, Катя проговорила:

– Знаете, мисс, когда кончится война, познакомьте меня с вашим братом. Мне очень понравился его отличительный признак, я сама такая же! Но у русских это, может быть, от неряшливости или от лени, ну, а если англичанин ходит с дыркой, значит, у него богатая фантазия и увлекающаяся натура.

– Да, Чарли – милый человек. Он не мог пропасть. Как я могла это думать?! Спасибо, милая Катя, что вы меня поддерживали.

Если принять за правильное известное положение старинных и новых оккультистов, что человек есть малый мир, где различные соотношения составных физических элементов совпадают таинственно и точно с распределением природным, то могут показаться не чрезмерно странными и географические мнения Ильи Васильевича Шубкина. А, между тем, эти географические мнения были более, чем парадоксальны, кому-нибудь, пожалуй, показались бы бреднями, измышлениями совершенно неуравновешенного ума, просто глупостью. Дело в том, что вышеупомянутые соответствия он перенес на географические данные и утверждал, что как в самой небольшой каморке (даже коробке) есть север, юг, восток и запад, так в любом городе (он говорил, собственно, об одном Петрограде, будучи столичным жителем, но, конечно, это утверждение распространялось и на всякие города, даже самые незначительные) можно найти Европу, Азию и Африку, Францию, Россию, Египет, Англию и Китай. Понимая это предположение несколько механически, он разделил на равные квадраты карту вышеназванных трех частей света и большого плана города. Получились курьезы, вроде того, что Сенная площадь изображала Средиземное море и т. п., но Илья Васильевич не боялся быть смешным, как и подобает всякому изобретателю и великому человеку! Если бы Галилей и Колумб боялись прослыть сумасбродными чудаками, мы, может быть, до сих пор сидели бы без Америки. Шубкин не считал себя за великого человека, даже удивился бы, узнав, что он, Илья Васильевич, что-то изобрел. Он мечтательно и практически пользовался своими планами и гипотезами. Подобные занятия имеют то преимущество, что, при некотором усилии воли, всегда могут совпадать с вашими желаниями. У меня был знакомый, вычислявший значение цифры 7 в жизни великих людей! Если даты не делились на семь, он прибавлял или отнимал любую цифру. Например: умрет разбираемый поэт 50 лет, мой приятель пишет 50 – [7 × 7] + 1 или [7 × 7] + 7/7 и т. д. Если его кончина отстоит на семь лет не от знаменательной даты (женитьбы, рождения первого сына, нового чина, выхода книжки), то незначительные факты принимаются за выдающиеся события: новый фрак, переезд на другую квартиру, легкое нездоровье, ссора с женой – всё идет в счет. При такой системе, вся постройка приобретает, если не очень убедительный, то замечательно стройный характер.

Илья Васильевич скорее всего был поэт без возможности применить иным способом свои поэтические способности: в своем роде министр без портфеля, он очень конкретно увлекался своей теорией, вкладывая в своё увлечение такую наивную жажду точности, что его искренно огорчало отсутствие в Петрограде некоторых морей и решительно уже всех горных цепей. Зато, в соответствии нравов и обычаев разных кварталов города с этнографическими особенностями Абиссинии или Ирландии, фантазия г-на Шубкина не знала удержа и предела. Это было тем более удивительно, что Илья Васильевич был изрядный знаток фольклора, но часто случается, что слишком близкое изучение предмета заставляет находить сходство в вещах, совершенно не имеющих ничего общего между собою.

Может, кто-нибудь представит себе моего героя в виде чудака, оборванного старого холостяка, живущего в мансарде среди фолиантов и крыс, с которым грубо обращается усатая и «честнейшая» кухарка. К сожалению, г. Шубкин был одет опрятно, жил в двух уютных, чистых комнатах у тихой и болезненной дамы, где за ним ходила ловкая и тоже очень тихая и приветливая горничная Поля, был аккуратен, косил на левый глаз и имел только тридцать лет от роду и маленькое, востроносое, несколько птичье лицо, украшенное поминутно сваливающимся пенснэ. Правда, он был холост, но еще не приобрел привычек закоренелого холостяка. Даже свои путешествия по разным странам он совершил размеренно и по какому-то, ему одному известному, плану, лишь в крайних случаях позволяя себе отклониться от принятой линии и отправиться, скажем, в Сибирь за булками, когда ему следовало бы исследовать Испанию. Илья Васильевич был мало сообщителен, но он был человек, и ему было бы невозможно жить, не делясь ни с одной душой своими заветнейшими мыслями. Для этой надобности у него был друг Вася Петрученко – неразговорчивый хохол, ничему не удивлявшийся и хранящий всегда такой вид, словно все, что вы говорите или собираетесь сказать, ему давно уже известно.