Читаем Несчастные онлайн бесплатно
...Разве я знал, что так будет?.. А хоть бы и знал -- все равно пошел бы на эту муку! Нельзя мне было не пойти. Увидел раз -- и все кончено. Пропал Кирилла!..
Точно вот так и должно было все произойти: сидели барышни и ждали, чтобы пришел Кирилла Трун и пропал из-за них...
Увидел я свой конец -- когда только в первый раз посмотрел на них. И сказал я себе в сердце своем: не для тебя они, Кирилла, не могут они полюбить тебя; и идут они за тебя не оттого, что ты им по душе, а по другой, неведомой: причине; ой, Кирилла, остерегись, ой, Кирилла, уходи подобру-поздорову, пока не поздно!..
Да уж было поздно. Уж я не мог уйти...
И не во мне тут было дело. Что я такое? Мразь, ничего не стоящий человек. Пропаду -- туда мне и дорога!
Их жалко, ах, как жалко мне Любови Ивановны!
А мне что?.. Собачья моя жизнь, одно слово. Только бы вот так -- лечь и вкусить сладостного покоя небытия-с, чего лучше! А, ведь, вот не хочется, видит Бог -- душа не принимает еще смерти. Кажется, и ждать-то уж нечего: Любовь Ивановна слегли, не сегодня завтра помрут, тут и конец. Не полюбили они меня и уже не полюбят, не знал я с ними счастья -- так и не узнаю. Только перед своей смертью пусть же они хоть раз, хоть напоследок, хоть обмолвкой назовут меня "Кирюшей", а не "Кириллой Иванычем". Пусть хоть раз позволять дне назвать их "Любой"!..
Эх, только вот этого и жду-с, а о прочем что и говорить!.. И этого не дождаться. Кажется, они и позволили бы мне называть так их, да у меня самого язык не поворачивается. Не смею-с... В другой комнате стою лицом к стене, чтобы никто не видел, плачу и шепчу про себя:
-- Люба... Любочка... Любуша...
И так горько мне и сладко!..
А выйду к ним, гляну на их бледное ангельское личико и, главное, в их глаза -- такие тихие, серьезные, строгие -- и... не смею-с. Чувствую себя перед ними маленьким-маленьким, козявкой какой-то скверной и ничтожной -- и пресмыкаюсь, пресмыкаюсь: "вы", "Любовь Ивановна" и все такое-с. И смешно и страшно вспомнить, что мы венчались и называемся мужем и женою. Недоразумение-с и грех перед Богом!..
И что об этом говорить? С самого начала так повелось -- и быть иначе не могло-с. Не стою, не стою-с пальчика с ножки Любови Ивановны!..
А только зачем они шли за меня?..
Когда Любовь Ивановна сказали мне, что согласны быть моей женой -- сердце мое заколотилось в груди, точно в барабан дробью ударили. Ах, как мне хотелось упасть перед ними на колени и облобызать их ножки и пол, на котором они стояли!.. Да не посмел, оробел. Думаю: "Нужно только ручку поцеловать, за это они не разгневаются"...
Подошел я тогда к Любови Ивановне, а они стоят и смотрят на меня, -- и глаза у них такие кроткие, печальные, словно вот говорят: ты можешь делать со мной, что хочешь -- я не буду ни кричать, ни жаловаться, но если ты -- не грубый и понимающий человек -- ты не тронешь меня...
Посмотрел я им в глаза -- жалко мне их стало до слез. И, ведь, не тронул. Не тронул. Не взял их ручки, не поцеловал, только хихикнул, -- от глупости, должно быть, -- и пошел, не солоно хлебавши...
И всю ночь после этого думал: "Нет, тут что-то есть!..". А что -- и придумать не мог...
А то и невдомек, что их просто мамаша своенравная замуж неволили выйти, что я им был противен, а против воли мамашиной они пойти не смели-с. Им нужно было бы человека благородного, деликатного, с образованием и разными тонкими чувствами, а не такого, как я -- мещанинишку несчастного. Может, у них и был кто на примете -- об этом после речь будет, да перечить своей мамаше они не дерзали. А мамашенька велели выходить за Кириллу, потому что он им нужен был за приказчика в ихнем лабазе, так как папаша уж стареть начали, за делом сами не могли смотреть -- и уж тут конец! Что мамаша сказала -- то и должно быть. Как закон... Любовь Ивановна слабенькие, тихие, где им было совладать с мамашей. Верно, поплакали только в своем уголку про себя о своей загубленной жизни, да помолились, чтобы Бог смерть поскорее послал, от мужа немилого избавил...
Так и пошло дальше. И не было мне никакой радости оттого, что стал я женихом -- и такой прекрасной девушки, как Любовь Ивановна. Назывались мы жених и невеста, а не похожи были даже на хороших знакомых!..
Приду, бывало, к ним в дом -- моя невеста сидит, запершись, в своей горничке, и весь вечер проходит с ихними папашей и мамашей. Они, конечно, хорошие люди, и я ничего худого не могу о них сказать, а только обручался я не для разговоров с ними, и к иному стремилась моя душа...
Папаша и мамаша сами понимали это и чувствовали передо мной неловкость; раз даже мамаша, Варвара Ивановна, заставили Любовь Ивановну выйти к нам из ихней горнички, да только один конфуз, одно горе получилось из этого. Вышли они к нам в столовую бледные, как смерть, да, не дойдя до стола, вдруг пошатнулись и посмотрели на меня так жалко, что сердце мое перевернулось. Вскочил я, подхватил их, посадил на стул. Тут Любовь Ивановна и разрыдались, да так тихо, жалобно, вот как плачут маленькие, слабенькие девочки...
Папаша растерялись, обняли свою дочь, прижали к родительской груди, и у них самих на глазах показались слезы. А мамаша рассердились -- и на дочь и на супруга, стали кричать, что это, мол, безобразие, неприличие и все такое...
Любовь Ивановна сразу затихли, а папаша вдруг крикнули на мамашу:
-- Да замолчи ты! Не видишь разве, что Любинька в обмороке!
И в самом деле, Любовь Ивановна потеряли чувства. Головка этак склонилась на плечико, глазки закрылись и -- как неживые...
Ну, унесли их, стали приводит в чувство. После вышли ко мне папаша и мамаша, в большом конфузе и в глаза мне не глядят. Мамаша говорят:
-- Он у нас слабенькая, только это ничего, поправится...
А папаша молчал, и лицо у них совсем убитое...
И опять я думал, когда шел домой: "Неспроста все это! Ах, неспроста!..". И тяжело мне было, что и сказать невозможно...
Думал я отступиться, хоть и понимал, что не будет мне уже жизни без Любови Ивановны. Пришел я раз к ним в дом вечером. В доме огней еще не зажигали, сумерки были, и в комнатах стояла такая тишина, точно там где-то покойник лежал.
Прошел я одну комнату, другую -- никого! Не видать ни папаши, ни мамаши, видно, их дома не было. А в гостиной сидели Любовь Ивановна, да так тихо, что я сначала их и не заметил. Закутавшись в темную шаль, прижались в уголок дивана, и лицо у них белое-белое, точно из бумаги, а большие глаза смотрят куда-то прямо, застыли от муки и ничего не видят, кроме этой своей муки...
И как увидел я эти глаза -- так весь и задрожал. Страшно мне стало, точно заглянул я в самую глубь страдания человеческого. И тогда же мне пришло в голову: "Если это страдание из-за меня -- пусть я лучше умру, чем заставлять так мучиться Любовь Ивановну!..".
Сел я поодаль и завел речь издалека, о том, что, вот, бывает -- люди ошибаются и сходятся на муку один другому и потом всю жизнь маются: что лучше, мол, разобраться раньше, и если что покажется не так -- сказать адью и с тем до свидания...
Любовь Ивановна как будто и не слушали меня, все смотрели куда-то перед собой и молчали, точно меня тут вовсе и не было. А когда я замолчал -- они вдруг повернули ко мне лицо и долго смотрели на меня, -- жуть меня взяла от этого их тяжелого, горького взгляда. Потом они покачали головой и тихо сказали, отвернувшись:
-- Вы, Кирилла Иваныч, не обижайтесь; уж такая я, и со мной ничего не поделаете. Я сказала, что выйду за вас -- и свое слово сдержу. Так и будет. А вы можете отказаться, если я вам не нравлюсь...
В гостиной было уже совсем темно, и не видно было мне их лица, -- только голос их звенел и дрожал, и по этому я узнал, что они -- плачут. И жалость схватила меня за сердце. Ударил я себя в грудь, так, что косточки хрустнули.
-- Никогда, говорю, Любовь Ивановна, не откажусь от вас, если вы сами меня не прогоните от себя. Потому что не могу жить без вас!.. А если сказал что неладно --простите, Христа ради!.. Не могу видеть вашей муки, и разные мысли приходят в голову. Вижу, что не мил я вам, знаю, что не такой, как я, человек вам нужен, и непонятно мне -- зачем вы себя принуждаете к браку со мной. Оттого и начал я сей разговор. Ах, Любовь Ивановна, если бы вы сказали мне, о чем ваше горе! Может, я мог бы помочь вам?..
И опять они тихонько покачали головкой и так тяжко-тяжко вздохнули. Потом сказали:
-- Нет, Кирилла Иваныч, не принуждаю я себя к этому за-мужеству, потому что мне все равно, за кого бы ни выйти, Мамаша хочет, чтобы я вышла замуж -- и я не противлюсь ее воле. Может быть, так и надо, как она решила. А в моей муке не виноваты ни вы, ни кто другой, и в чем она -- я не могу вам сказать. И не можете вы мне ни в чем помочь. Только об одном прошу вас -- не спрашивайте меня больше об этом. Вижу, что вы любите меня -- и жалко мне вас, потому что наперед знаю, что вы будете несчастны со мной. И я должна вам сказать об этом, чтобы вы знали, на что идете. У вас еще есть время -- вы можете уйти и оставить меня...
И горько мне стало от этих жалостных слов.
-- Куда, говорю, уйду я от вас?.. Привязался я к вам, Любовь Ивановна, душой и сердцем, и если оторвать меня от вас -- тут мне и конец! Пропащий я человек!.. Вам-то я не нужен, для вас я -- все равно, что ничто, а у меня к вам -- любовь и жалость, великие, безмерные, и если я уйду от вас -- они задавят меня... Уж не гоните вы меня, Любовь Ивановна! Уж пожалейте меня, вашего раба низкого. Пропадаю по вас -- и на все согласен. Чем прикажете -- тем и буду!..
И стал я перед ними на колени и ударил земной поклон. И великой милостью подарили они меня: положили ручку на мою недостойную голову и ласково погладили мои волосы. Только за одно это можно было на все решиться, жизнь положить!..
Такой был про меж нас разговор. И все пошло так, как и должно было пойти. Знал я, что беру горе на свои плечи на всю жизнь -- и все-таки, нет-нет, и зашевелится в сердце надежда: ну, как совершится в роде чуда -- и Любовь Ивановна полюбят меня, если ни за что другое, так хоть за любовь мою безмерную, за мучение мое и деликатное с ними обращение!.. Разве же так не бывает?..
Свадьбу назначили скоро. Мамаша почему-то торопились, -- то ли они боялись, что Любовь Ивановна запротестуют и прогонят меня, то ли, что я потеряю терпение и откажусь от этого брака.
Всего две недели был я женихом -- и не дай Бог никому такого жениховства... Да об этом уж и довольно говорить. Никто меня не тянул, сам шел-с, значить -- по делу и мука...
То, что у меня была все-таки надежда -- мне и самому удивительно. На что я надеялся? На что может надеться человек, у которого на горле затягивается петля?.. Так вот подите-ж!..
Я думал: "Повенчаемся мы в святой церкви, и стану я перед Богом и людьми мужем Любови Ивановны, и смягчится их сердце ко мне, и все будет по-милому, по-хорошему...".
И с великим трепетом стал я ждать дня нашего бракосочетания, а чтобы не раздражат Любовь Ивановну -- старался им вовсе не показываться на глаза. Сам я хорошо знаю -- каков я собой; прелести мужской мало во мне -- так уж лучше было до венца не лезть, не мозолить их глазки ясные. Только ходил по вечерам около их дома и в окна заглядывал, чтобы хоть одним глазком увидеть Любовь Ивановну...
Однажды, -- случилось это как раз накануне свадьбы нашей, -- подошел я к окошечку их горнички, а Любовь Ивановна и стоят передо мной, локотки поставили на подоконничек, личико ладошками подперли. И смотрят прямо на меня. Только сначала они были в задумчивости и не видели меня, а потом вдруг очнулись, разглядели -- и отпрянули от окошечка в таком великом страхе, точно перед ними стояло Бог весть какое ужасное чудовище. Подняли они ручки, закрыли ими свои глазки и ринулись прочь от окна. Только я им и видел...
Каково же мне было видеть это? С каким чувством должен я был войти к ним?..
Однако, я не ушел, а тихонько, через двор, как вор, пробрался в дом -- и прямо в горничку Любови Ивановны. Они стояли в уголку, прижавшись к стенке и смотрели на меня большими глазами, точно знали и ждали, что я войду к ним.
Кипела у меня в сердце горькая, тяжелая обида. И сказал я им твердо и решительно:
-- Знаете ли вы, Любовь Ивановна, что завтра еще до захода солнца станете вы моей женой?..
И они тихонько кивнули головой -- мол, знаю.
-- И вы согласны перед Богом и людьми назвать меня своим мужем?..
Любовь Ивановна снова в ответ кивнули головкой и при этом пальчиками хрустнули.
-- И перед своим сердцем? -- спросил я еще и тронул рукой их маленькую холодную ручку...
И вот тут-то уже получился совсем иной ответ. С испугом отдернули они назад свою ручку и так жалобно вскрикнули:
-- Ах, нет, нет!..
И губки у них скривились от мучения...
И еще сильнее заворочалась в моей груди обида против них.
-- Так-с! -- сказал я. -- Выходит, значит, что вы не иначе, как любите другого, а мамаша с папашей запрещают?..
Опять Любовь Ивановна тихо хрустнули пальчиками и заплакали и, облившись слезами, сказали:
-- Не мучьте меня...
Только и всего...
Что было делать?.. Пропала вся моя твердость и решительность. Не мог я без жалости смотреть на их слезы. К горлу поднялось что-то горячее и сдавило его так, что мочи не было никакой. И я сам заплакал и рыдающе сказал им:
-- Любовь Ивановна! Вот как перед Богом -- жизнь готов отдать за вас! Только не невольте себя. Если я нам не мил и противен -- пните меня ножкой, как пса поганого -- пошел вон, мол, от меня, ты, мразь неумытая! И я уйду, и не увидят меня больше ваши глазки ясные. Удавлюсь я в своей конуре, и вам нечего жалеть меня: собаке и смерть собачья!..
А Любовь Ивановна еще пуще заплакали и уже сами схватили меня за руку обеими своими ручками и опять вскричали:
-- Ах, нет, нет!..
А потом вдруг перемогли себя, затихли и так ласково промолвили:
-- Вы суть не причем, Кирилла Иваныч. Вы -- хороший, добрый... Не спрашивайте меня ни о чем. Идите домой. Если вы не отказываетесь от меня -- то мы завтра повенчаемся...
Пошел я домой. Страшно сказать -- какая это была у меня ночь! Думал жизни себя решить -- и не решил. Уже привязывал веревку на крюк, петлю наладил и на стол стал под ней, а как начал продевать голову в петлю -- встало перед глазами лицо Любови Ивановны, лицо мученицы безответной, и заглянуло мне оно в душу своими страдальческими глазками и пронзило сердце мое жалостью невыносимой. И ужас охватил меня к тому, что я хотел сделать. Как закричу я диким голосом, как отброшу от себя петлю проклятую, как брошусь со стола вниз -- и головой об пол, головой об пол!..
И жить было невмоготу, а умереть -- еще пуще того...
