Читаем Непрощенные онлайн бесплатно

1.

— Вы признаете себя виновным? Несколько слов… Пожалуйста!

В лицо тычут микрофонами, надо мной нависают телекамеры, самые настырные из журналистов даже пробуют оттеснить конвой. Я молчу и просто шагаю от автозака в толпу. Волна борзописцев отшатывается, оставив узкий проход к дверям. Иду быстро, хотя после пребывания в душной металлической будке хочется подышать.

За изгородью что-то орут бесноватые тетки в платках. Там мелькают плакаты, шумят мегафонами милиционеры, гудит народ. Это только первый день. Что будет дальше? Там-па-рарам. Выпить бы! Кто ж даст? Эх!..

Зал переполнен, стоят даже в проходах. Судья кашляет и сморкается: он простужен.

— Подсудимый, назовите себя!

— Вигура Олег Юрьевич.

— Последнее место службы?

— Командир роты гвардейского танкового полка.

— Воинское звание?

— Капитан.

Судья разбирается с другими участниками процесса и приступает к обвинительному заключению. Публика внимает: многочисленные земляки и родственники убитой, журналисты и просто любопытные — немногие допущенные в переполненный зал. Судья все читает, голос его звучит монотонно, и я забываюсь.

— … Признаете себя виновным?

Это мне. Все замирают. Десятки взоров: любопытных, участливых, ненавидящих сфокусированы на моем лице. Они жгут щеки.

— Да.

— Дайте, пожалуйста, развернутый ответ.

— Да. Я признаю.

Всеобщий вздох и шелест: будто ветром обдуло осину. Адвокат кивает, губы его шевелятся: «Продолжай! Как договаривались!». Судья приходит на помощь.

— Вы раскаиваетесь?

Молчу. Пауза затянулась. Адвокат хмурится. Оговоренный до мелочей сценарий забуксовал. «Ну же, скажи „Да!“ Ведь объяснили⁈» — судья ждет своей реплики в заочно отрепетированном спектакле.

— Подсудимый, вы раскаиваетесь? — не выдерживает он.

— Да…

Это случилось весной. По раскисшим от слякоти весенним дорогам рота выдвинулась к горному селению, где по сведениям разведки засел отряд боевиков. Их требовалось выкурить или, по возможности, уничтожить. Дело поручили батальону мотострелков, усиленному ротой танков. Выкурить не получилось. Или разведка лопухнулась, или боевики оказались проворнее, своевременно узнав о нашем приближении, но в селении их не оказалось. Мы встали лагерем за околицей и стали ждать дальнейших приказаний. С ними медлили. Боевики, как стало известно, обретались неподалеку, в штабе опасались их прорыва. Широкомасштабная армейская операция на Кавказе завершилась, боевиков загнали в горы, где методично добивали авиацией. Армия держала периметр. С этой целью крупные части раздербанили, рассовав поротно и батальонно на опасные направления, строго наказав бдить. Мы и бдили, то есть сидели и пили. Настроение было поганое. В марте арестовали командира полка. В припадке злости он задушил местную девку, говорили, что снайпершу, эту тему активно раскручивала пресса. Полковника выставляли зверем и насильником. Никто из нас не верил, но на душе было смурно. «Полкан» наш был крут, мог запросто съездить по роже, зато воевал как бог. За своих людей глотку грыз. Мы прошли с боями Чечню, потеряв убитым одного человека. Так и ушли бы со славой, не принеси черт эту снайпершу…

Кончался апрель, и черт вспомнил нас. С какого бодуна вынесло на высотку у селения трех абреков с ДШК, узнать не удалось — спросить было некого. Обкурились, наверное, моджахеды, за ними такое водилось. Как бы то они было, они притащились, установили ДШК и врезали по расположению мотострелков. Пули калибра 12,7 мм свинцовым дождем прошлись по лагерю, калеча солдат и куроча грузовики. Боевики успели выпустить две ленты. К счастью, стреляли издалека, на таком расстоянии пули рассеиваются, теряют силу, попадая в руку или ногу, не убивают сразу. «Двухсотых» у мотострелков не случилось, но «трехсотые» были. Тяжелые «трехсотые»…

Мы как раз сидели у мотострелков: их комбат, начальник штаба батальона, и я с Федосовым — моим заместителем по воспитательной работе. Пили. Услыхав выстрелы, выскочили из кунга. Мне хватило пары секунд, чтоб сообразить. Не обращая внимания на обстрел, я рванул в свое расположение и спустя несколько минут уже влезал в танк. Следом протиснулся Федосов. Я развернул башню и сквозь прицел увидел на вершине сопки пулемет на универсальном станке и три фигуры возле него.

— Осколочный!

Федосов мгновенно выполнил команду. Я поправил прицел и нажал кнопку спуска. Пушка грохнула, гильза вылетела в кормовой люк. Несмотря на стакан водяры, сидевший во мне, я не промахнулся. Это для пулемета километр — расстояние, для пушки калибром 115 миллиметров — дальность прямого выстрела. Взрывчатого вещества в осколочном снаряде — три килограмма, достаточно, чтоб разнести особняк на Рублевке, не то, что какую-то треногу.

На вершине сопки вспух куст разрыва, а когда опал, там ничего уже не было: ни пулемета, ни стрелков. На что они рассчитывали? Ведь видели же танки? Точно обкуренные…

— Осколочный! — крикнул я.

Меня охватил пьяный азарт. Пулеметный расчет мы уничтожили, стрельбу следовало прекратить, но накопленная в эти дни злость требовала выхода. На поросших «зеленкой» склонах высоты могли прятаться другие боевики. Так я объяснял следователю. На самом деле мне хотелось стрелять, мстить взбунтовавшим гадам: за полковника, потерянную семью, обрыдлую службу в проклятых горах — за все, чем болела душа, и от чего щемило сердце. Отомстил… Очередной снаряд к «зеленке» не долетел. Задел ветку дерева, росшего на окраине, и взорвался в воздухе. Осколками осыпало ближний дом. Один залетел в окно и попал в человека. Девчонку…

«Демократические» газеты впоследствии писали: капитан российской армии, напившись, устроил бессмысленную стрельбу, в результате которой погибла невинная девушка. Смотрите, какие типы пришли на мирный Кавказ! Алкоголики и палачи! О том, что в нас стреляли из ДШК, писаки скромно умалчивали. Сволочи… Горцы митинговали и требовали суда. На фоне дела комполка мое было не громким, но все ж заметным. Меня с Федосовым арестовали, началось следствие. Я выгораживал Витьку, как мог, его выпустили. Уволили из армии, но не судили. А вот мне пришлось. В суде адвокат доказал необходимость обстрела «зеленки», но у прокурора был железный аргумент. Из устава: перед стрельбой из пушки необходимо убедиться в чистоте сектора ведения огня. Ссылка на военные обстоятельства не покатила: на Кавказе войну не объявляли…

— Четыре года!.. — произносит судья.

Зал взрывается. Люди вскакивают, кричат, потрясают кулаками. Особенно неистовствуют горцы. Полевого командира, резавшего головы пленным русским солдатам, приговорили к пожизненному, так почему танкисту, убившему горянку, только четыре? Абыдно! Судебные приставы наводят порядок. В наступившем шуме теряются слова приговора: «Лишить наград и воинского звания капитан…» Странно, но я слушаю это равнодушно, как труп. Я и есть труп — человек, потерявший все. Я пока жив; могу ходить, дышать, говорить, но это ненадолго. Будь проклят день, когда я решил стать танкистом! Надо было в повара…

В колонии я много читал: работа библиотекаря тому способствует. Жилось неплохо: блатная должность, уважение тюремного начальства, к хождению строем и казарме не привыкать. Дело мое получило резонанс. Россия, не та, что в телевизоре, а настоящая, не забыла своего солдата. Я получал письма и посылки: очень много писем, посылки — по норме. В некоторых письмах меня проклинали, но таких было мало. Большей частью писали нормальные люди. Они не верили ТВ и газетам, просили меня держаться, сообщали, что гордятся мной. Некоторые слали стихи. Ради того, чтоб это читать, стоило сесть. В посылках преобладали книги — главным образом о танках и танкистах. Люди, посылавшие их, думали, что мне будет приятно. Они не понимали: танкистом мне больше не быть — никогда. Не заскочить в нутро могучей машины, не вдохнуть теплый запах солярки, машинного масла и краски, не ощутить себя единым целым с грозной, стальной махиной, послушной и подвластной тебе…

Книги я читал: чем еще заняться? Было интересно сравнивать сочинения разных авторов, их оценки применения бронетанковых войск в различных операциях. Вранья в опусах было много, но попадалось и дельное. Мне нравились воспоминания фронтовиков. Они, как и я воевали, их танки подбивали и жгли, они не оставались в долгу. Эти люди жили в суровое время, но знали, за что воюют. А я?..

Меня дважды пытались помиловать, всякий раз за Тереком закипали митинги, я отказывался. Была еще причина. За воротами колонии караулила смерть. Многим я стоял поперек горла, даже бывшей супружнице: не разрешил новому мужу удочерить Альку. Муж оказался из бывших бандитов, вернее, из настоящих: бандит, сменивший спортивный костюм на фирменный от Версаче. Мне передали его слова: на свободе не заживусь. Не горцы, так свои, но меня должны были убить. За жизнь я не цеплялся, но терять ее не спешил. Как не тянется время в заключении, но срок мой кончился.

Свобода встретила цветами и музыкой. У ворот колонии стояла толпа: вездесущие журналисты с камерами, люди с букетами; из динамиков, пристроенных на крыше микроавтобуса, лился марш. Я растерялся, не зная, куда идти. Подлетевший Федосов, раздобревший и странно выглядевший в штатском, затолкал меня в джип.

— Велели не устраивать митинг! — объяснил уже в машине. — Видишь, сколько народу? Как только пронюхали?

Я не возражал: шума не хотелось. Просочиться мышкой все равно не удалось — меня узнавали: в аэропорту, в самолете, в зале прибытия… Люди подходили, жали руку. Федосов нервничал и старался прикрыть меня телом: он до сих пор чувствовал себя обязанным. Облегченно вздохнул только в квартире, куда мы добрались ранним утром.

— Поживешь пока здесь! — сказал, запирая дверь. — Холодильник полный, если что понадобится, звони! — он положил на стол мобильный телефон и визитку. — Сам не выходи. Вот еще! — он достал из стола «Макаров». — На всякий пожарный!

— Вышел из тюрьмы и сел в другую? — усмехнулся я.

— В Грозном опять митингуют! — вздохнул он. — Пусть выпустят пар! Не переживай, командир, все будет пучком! Работа, квартира, бабы, бабло — много бабла и баб-с! Большие люди о тебе заботятся, знай! Я днем приеду, пока не кипишуй!

Я не спорил: не хотелось. Мы отметили возвращение, Федосов уехал, а я завалился спать — устал. После полудня праздник продолжился. Приезжали незнакомые люди, обнимали, жали руку. Я вступил в какие-то союзы и ассоциации, подписывал договоры. Витька с умом использовал свою нечаянную известность — у него были умные родители. После увольнения из армии он подался в политику и преуспел: пробился в Думу. Витька сказал, что подписывать нужно, я не спорил: ненадолго. Водка и коньяк лились рекой. Разбрелись к ночи. Голова была тяжелой, но по въевшейся привычке я навел в доме порядок и потопал на кухню. Хотелось березового сока — чтоб из детства. Кисло-сладкого, пахнущего весной. Весна несет радость и надежду…

Я выглянул в окно. Бетонные стены многоэтажек, забитый машинами двор, редкие в этот час прохожие… Чужой, отвергнувший меня мир. В юности я мечтал жить в Москве. Это было глупо, но я верил: повезет! Я старался: образцовый взвод, образцовая рота… Затем последует лучший батальон, отличный полк. После дивизии можно и в Москву. Жена поначалу верила, но быстро разочаровалась. Перспектива провести жизнь в Забайкалье ее не вдохновляла. Я ждал. Шанс выпал внезапно, хотя какая тут неожиданность? Для офицера война — возможность исполнить мечту… или погибнуть. В Ханкале спросил я мордатого штабного: почему выбрали наш полк? Зачем везли из Сибири? Не нашлось ближе?

— Здесь нужно воевать! — ответил штабной. — Какая теперь армия, знаешь? Ваш полк рекомендовали, и, как вижу, не зря. Не знаю, как вам удалось: за месяц боев ни одного «двухсотого»! Сколько танкистов положили в первую кампанию, помнишь? Воюй, Вигура! Орденами засыплют! Чего хочешь дадут!

— И квартиру в Москве?

— Хоть две! — хмыкнула морда. — У тех, кто наверху, от здешних дел штаны мокрые, не пожалеют.

В тот миг я думал об Альке. Если квартиру дадут, жена вернется, а с ней — и дочка. Жутко хотелось семейных вечеров. И чтобы дочка рисовала… Не вышло. Квартира в Москве у меня появилась, только Алька в ней не живет. Да и мне оставалось недолго.

Длинный день подошел к концу. Телевизор смотреть не хотелось, читать тоже — надоело в колонии. Оставалось пить. Водка в холодильнике кончилась, звонить Федосову, чтоб подвез, не тянуло. Город хотелось увидеть: соскучился за проволокой… Достал пистолет, вытянул из кучи пакет поприличней, оделся и пошел. Во дворе было пусто, в магазине вряд ли узнают — Москва. Перед выходом из подъезда еще раз проверил «Макаров».

Во дворе светил одинокий фонарь и лил дождь. Я огляделся, сунул руки в карманы и потопал. Мир был зыбким и мокрым, и на мгновение мне показалось, что все, что в нем осталось, это я, горький и никому не нужный. Когда за спиной послышались торопливые шаги, даже полегчало. Оглянулся. Щуплый, невысокий пацан бежал следом. Я перехватил «ПМ» в кармане куртки. Пацан подбежал ближе и остановился, пытаясь вытащить пистолет из кармана. Тот зацепился. Лицо у говнюка было испуганным. Мокрые от дождя черные волосы, густые брови… Меня захлестнула злость: киллер, мать его! Не могли найти лучшего?

— Ну? Ты пришел за мной, малыш?

За спиной пацана что-то закричали: видимо, приободряя. Да их тут целый аул! Потанцуем? Ранее я собирался съездить «бойцу» по роже и обезоружить, но присутствие помощников меняло дело. Пацан, наконец, вытащил пистолет, и я нажал на спуск. Чернявый качнулся и упал лицом вниз. Я вскинул «Макаров», целясь на звук голоса, но в черноте двора разглядеть противника трудно. Огненный, пульсирующий факел, вылетел из окна припаркованной в отдалении машины. Выстрелов я не услышал. Когда в тебя попадают, их не слышно…

По пустынной улице катился одинокий шарик перекати–поля. Докатился до салуна, ткнулся в крыльцо, пролетел мимо лавок бакалейщика и шорника и притормозил у входа в банк.

В пересохшем рту першило, потели ладони. Стоять на порывистом сухом ветру было неприятно, песок забирался в щелочки глаз, попадал в рот, прилипая к потной шее, вызывал зуд. Нетерпимо хотелось почесаться.

Напротив покачивалась грузная фигура. Грязное пончо не скрывало мощный торс, длинные руки походили на конечности гориллы. Потертая шляпа с полями, нависающими ниже глаз, довершала картину. От фигуры веяло силой, прямой и жесткой, как удар топором по подставленной шее.

Он должен успеть первым!

— Ну? Ты пришел за мной, малыш?

«Never free, never me, so I dub the unforgiven», — завыло в голове.

Ильяс рванул рукоятку кольта, но стоявший напротив успел первым. Его револьвер будто сам собой взлетел вверх, зрачок ствола выплюнул сноп искр.

В грудь ударило, стало нечем дышать. Не успел!

— Unforgiven! — по-прежнему ныло и ревело в ушах…

Ильяс рывком сел, встряхнул головой и уставился на стену. Тишину съемной квартиры в Алтуфьево рвали гитарные переливы шведо-американской группы.