Читаем Неприкаянный онлайн бесплатно

Зимой 2006‑го года погиб Сергей Королев. Ему было неполных 26, но он успел стать поэтом. Сейчас, спустя пять лет после его трагической смерти, это отчетливо видно.

В 1997‑м Королев поступил в Литинститут, через год вылетел. То ли из–за опьянившей свободы — ночные общагинские посиделки волнуют восемнадцатилетнего парня больше утренних институтских лекций. То ли из–за неразделенной любви. Он не хотел об этом вспоминать. Отслужив в армии, снова вернулся — в семинар Галины Седых и Ольги Нечаевой. Уже тогда в его стихах стали проступать темы смерти и безысходности, и я упрекнул автора в неправде. Мол, стихи беспросветны, а я в эту беспросветность не верю: в жизни он не такой. Сергей и правда был не таким, как его последние гибельные стихи, — балагуром и шутником.

Поэтическое открывается на сочетании несочетаемого. В своих стихах Королев легко и непринужденно совмещал окурки и небеса. И грязь, и красота у него не обсуждались в понятиях хорошо это или плохо — они есть, они сама жизнь. При этом, видя и зная всю неприкрашенность жизни, Королев чувствовал звезды над головой. Формула его лирического мира такова:

В этом мире в жизни человека изменений быть не может («сейчас мне двадцать, через день — сорок»), человек навсегда остается, каким родился — мудрым или глупым, расположенным к тому, чтобы видеть смыслы или быть навсегда закрытым от них. Может быть поэтому смерть в лирическом мире автора тоже ничего не меняет. С этим можно свыкнуться. Невозможно привыкнуть к тому, что в жизни человека наступает момент, когда не в силах ничего изменить даже любовь. Абсолютная обреченность, точка невозврата, после прохождения которой оказывается, что любить до гроба и загонять друг друга в гроб — одно и то же.

Второй раз Серега (именно так его называли большинство однокурсников) вылетел из института, кажется, в 2004‑м. Из–за пьяной драки. Потом его все–таки восстановили на курсе, но жить в общагу больше не пускали. Он уехал на родину, в городок Бабаево Вологодской области. Приезжал на сессии, хвастался, как здорово научился валить лес. В последние месяцы перед дипломом снова вернулся в Москву. Пытался устроиться на работу, снять жилье — не получалось. Знакомые устроили его на ипподром — никакой, даже самой тяжелой, работы Серега не боялся. На ипподроме он ухаживал за лошадьми, там и жил — в маленькой, больше похожей на складское помещение, комнате с металлическими ящиками вместо шкафов и деревянным настилом вместо кровати. Там обдумывал свои последние — самые безнадежные и неотвратимые — стихи.

Работавший вместе с ним ветеринар рассказывал, что однажды, проходя мимо Серегиной каморки, увидел, как тот стоит на табурете и прилаживает к потолочному крюку сбрую. Заметив, что за ним наблюдают, Серега, как ни в чем не бывало, улыбнулся, спрыгнул с табуретки и принялся читать книгу.

«Беспокойно сегодня мое одиночество», — писал в 1930 году Георгий Иванов, значимый для Королева поэт. Одиночество осенью 2005‑го стало для Сереги не только беспокойным, но и повседневным. Но даже при всей этой потерянности он пытался обосновать, что жизнь все–таки неплоха и тоска недопустима. Эту мысль он мог уложить в строгую форму сонета — теза, антитеза, вывод.

Но тоска и безысходность не поддаются логическому объяснению, и стройность сонета не снимает противоречия. Лирический герой пытается убедить себя — но почему–то не получается. Не получилось и у Сереги. 14‑го января 2006 года Сергей Королев навсегда возвратился туда, откуда пришел и принес свой первобытный и неприкаянный талант.

Александр Переверзин

Рыба-Нюхтя плыла по озерной реке,

Рыба-Нюхтя плыла по реке;

И несла Рыба-Нюхтя в прозрачной руке

Мышь в пустом узелке...

И запутались мысли в моем дураке,

Пали силы в силке, —

И не держит дурак ни перста на курке,

Ни червя на крючке:

Рыба-Нюхтя резвится в башке-в дураке

И совсем вдалеке.

В провинциальных страшных городах,

Колючими крещенскими ночами...

(Где фонари горели не всегда,

А что горели, рано отключали) —

По всей Вселенной делалось темно,

И ветхий дом в пространство уносило,

И думалось, что смотришь не в окно,

А в чью-то незарытую могилу.

И только печь пугала мертвецов,

И бабушка тесней к огню держалась —

Какое бы дремучее лицо

На аспидном стекле ни отражалось.

Я верю: это было в старину!

И в то, что снова повернется детством

Большая жизнь: я запросто стряхну

Невинную задумчивость младенца —

И повторится вечное кино,

Где бабушка с седыми волосами,

И после жизни мы в свое окно

Из смерти в жизнь заглядываем сами.

“Дядя Коля был тоже чудак:

Слишком рано убрался со свету...”

Я подумал о нем просто так,

Фотографии тех, кого нету,

Из родни, кого нету в живых,

В деревенском альбоме листая,

Элегантно грустя: — Что же вы,

Как по саду листва золотая,

Улетели — не знаю куда?

Растворился и запах домашний,

И без вас замерзает вода,

И без вас согревается пашня...

Две “на память” поблеклых строки,

Мертвецов залихватские позы —

Скоморохи мои, дураки!

Ничего не пошло вам на пользу:

Пили водку, любили девиц,

По волкам заряжали картечью...

Ваши фото похожи на птиц

Непонятною музыкой-речью.

Вспоминаю вас издалека,

Ваши руки, размытые лица —

Память вечна, земля глубока,

Жизнелюбцы и самоубийцы.

Я стал прозрачней и грустней:

Пустое зеркало не врет.

Я начал думать по весне:

Когда же осени черед.

Ходить-бродить незнамо где,

Ногами листья ворошить,

Прощаться с миром всякий день

И лишь с деревьями дружить.

Деревья нищие, как я, —

Но перебьемся, ничего!

Такая славная семья:

Они не любят никого.

Они живут безвестный век,

Качают лапами внучат

И терпят дождь, жару и снег,

Живут — и боль свою молчат.

Город сине-серый,

Как бушлат мента.

От осенних скверов —

Та же тошнота.

Но ларьки пивные

И церквей шатры —

Светят, как иные,

Высшие миры.

Мне туда не надо:

Я не дожил дня.

Время листопада,

Мрака и огня!

Огоньки и листья

Катятся во тьму...

Неуч я молиться:

Трудно одному —

Или духу мало?

Верить в Божий свет —

Тьма его объяла?

Или — нет.

Ветеран ВОВ Н.Потапов —

Он за Родину в танке горел,

И в бараках Освенцима прел,

И у наших пошел по этапу —

В общем, много чего посмотрел...

Изработался и постарел —

И его позабыли, как тапок

За диваном; все как у людей:

Светлый праздник 9-е мая,

И единственный орден надраен...

С килограммом говяжьих костей,

Кривулями московских окраин

Он бредет как та-ра-рам хозяин

Необъятной та-та-та своей.

Не ест корова одуванчики —

Предпочитает клевера,

Аристократка. Вон и мальчики —

Подпаски. С раннего утра

Опохмеляются — стаканами!

Утробно воют и рычат —

Они уже неделю пьяные,

И стали вроде лешачат...

Спасибо, видели и слышали,

Что не скудеет край родной!

Я прочь отправился и вышел

На кладбище. Над головой

Ворона пасть свою раззявила:

Мол, тоже выпью, как займу, —

За то, как сельские хозяева

Ушли безропотно во тьму,

Как честно прожили-закончили

Свою бесхитростную “жись”...

Дин-дин — по лесу колокольчики —

Ага, коровы разбрелись!

Птичка Божия узнает

Много разного всего.

А вернется — не узнает

Даже дома своего.

Где летала, где бывала?

Надышалась дымом зла —

И до времени устала...

Видит — пепел и зола,

Нет земли — назвать своею.

Ночь. Бездомный скрип телег.

Звезды корчатся над нею...

Будет старость, будет снег —

И вглядится не мигая

В наползающую тьму —

Все еще не постигая

Смерти вечную тюрьму.

Только время ковыляет

Без заботы и труда.

— Птичка Божия не знает?

Замолчите! ерунда.

Вот ты разбежишься из окна...

(Разбежишься, дура и лохушка!)

И успеть подумаешь: — Весна!

Вспомнишь маму: — Спички не игрушка!

Вспомнишь и забудешь пестрый сброд,

Добрых дядей с потными руками,

Телевизор — музыку — народ —

Облака — и там, за облаками,

Кинешь дураков и подлецов,

Кинешь детства радужные цацки...

А весна? — Летит тебе в лицо

И, балдея, лыбится дурацки.

Больше мы не посидим

За бутылками портвейна —

(Ты пускаешь синий дым,

Я молчу благоговейно),

Не прочтем стихи свои,

Ты да я, поочередно...

Глупо жить как соловьи,

Как поэты — старомодно.

Будь стряпуха и жена,

Будет муж, и будет дача —

Гонит ветер времена,

И глаза от ветра плачут,

И мутятся, как стекло.

Оставайся за чертою:

То, что было и прошло, —

Чем не время золотое?

Когда героев не останется,

Когда последние уйдут —

Наверно, так же дворник-пьяница

Дорожки выметет в саду;

Подышит на ладони медные,

Еще покурит-подождет,

Окинет местность оком медленным —

И кучи листьев подожжет.

Они займутся желтым пламенем

И будут пламенем цвести —

Кому теперь идти под знаменем?

Куда под знаменем идти?

Земля бездетная валяется,

Стоит единственный живой

Дурак с метлой — и ухмыляется

Героем третьей мировой!

Когда-то поэты

Ходили попарно...

Встречали рассветы

За стойкою барной;

Зимой на извозчиках

Кутались в бурки,

В метели полнощного

Петербурга...

Мы здесь уже были.

С тобой уже пили.

И крейсеры плыли,

И церквы звонили —

Кого-то венчали или хоронили.

Мы были поэты.

Младенцы, эстеты...

И впредь оставаясь уже без ответа,

Меня окликает знакомое: — Где ты? —

Бессильное эхо нездешнего света.

За тобой и за мною придут:

Я уже напрягаюсь и жду.

Наверху вычисляют маршрут,

И звезда вызывает звезду:

— Не бросай меня. Слышишь? Ответь!

Но широк пустоты мавзолей

И высок одиночества мост;

Но теряются звезды в траве,

Но теряются травы корнями в земле,

А Земля затерялась меж звезд.

Хорошо, если вместе умрем.

Не хочу без тебя доживать.

Поседевшие стол и кровать —

Даже пыль нас запомнит вдвоем.

Берег неба зажег маяки,

А по берегу — он и она, —

Как улитки, бредут старики,

И вот-вот их подхватит волна.

Что на память тебе подарю?

Что имею — давно не мое.

Не о смерти с тобой говорю,

Но о чем-то важнее ее.

Если всех растворяет поток,

Я с тобой непременно сольюсь.

Я боялся, что будет «потом», —

А теперь ничего не боюсь.

Над бабаевским вокзалом

далеко

тепловозов маневровых

голоса

семафоры

темнотой заволокло

и натружены бессонные глаза

машинистов

что увидят через миг

этот город

умещается в окне

вот и я

к стеклянной наледи приник

отражаясь в темноте

как в глубине

темноты не переплыть

не зачерпнуть

у нее ни островов

ни берегов

слишком многие пускались в этот путь

следом не было

ни всплеска

ни кругов

и не знали

темнота или вода

их следы одолевала на Земле

отражение пребудет навсегда

замерзать-мерцать-оттаивать

в стекле

Побежала метла по плевкам,

По окуркам да по листве.

Вася — гений. Значит, пока

Вася дворничает в Москве.

В чем он гений? — Не знаю, в чем.

Верю: гений — и хорошо.

Тускло временем освещен,

Сам не знает, зачем пришел.

Хоть Тверская и не Бродвей,

Даже вовсе в другой степи, —

Вася пьет на Тверской портвейн,

На Бродвее бы — виски пил.

И, шатаясь, под чей-то смех

Ковыляет в сырую тьму

Бедной дворницкой — прочь от всех,

К вдохновению своему...

Ну-ка, солнышко, припекай!

Ну-ка, дождик, описай сквер!

Стой же, гений, с метлой в руках,

Или с пивом в тени ларька —

А не памятником в Москве!

Бытописание

Он выпивши — она не спавши —

Скандалят — их угомонят

Соседи, совесть потерявши,

Уже в милицию звонят.

Менты потопчутся в прихожей,

Посмотрят в пол и в потолок, —

У них все так же и все то же...

Едва уедет «козелок» —

Обнимутся, заплачут оба,

Она — Дюймовочка, он — жлоб,

останутся любить до гроба —

и загонять друг друга в гроб.

Хорошо, если вместе умрем.

Не хочу без тебя доживать.

Поседевшие стол и кровать —

Даже пыль нас запомнит вдвоем.

Берег неба зажег маяки,

А по берегу — он и она, —

Как улитки, бредут старики,

И вот-вот их подхватит волна.

Что на память тебе подарю?

Что имею — давно не мое.

Не о смерти с тобой говорю,

Но о чем-то важнее ее.

Если всех растворяет поток,

Я с тобой непременно сольюсь.

Я боялся, что будет «потом», —

А теперь ничего не боюсь.